? Почему
Анатомия безразличия
Семь дней могут показаться вечностью, если измерять их ударами чугунного молота в виски и каждым мучительным глотком воздуха. Для Вару же время перестало существовать вовсе. Оно превратилось в липкую, серую жижу, размазанную по выцветшим обоям его запертой комнаты.
Шёл четырнадцатый день. Вторая неделя абсолютной, глухой изоляции.
Комната пятого клона погрузилась в полумрак. Шторы были задёрнуты наглухо, и сквозь плотную ткань едва пробивалась полоска бледного дневного света. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным едким запахом ржавчины и сырости.
Вару лежал на боку, поджав колени к груди. Это была единственная поза, в которой спазмы в животе не выбивали из него остатки сознания сразу. Но сегодня даже она не спасала.
Внутри всё горело. Ощущение было таким, словно в брюшную полость плеснули расплавленного свинца, а затем прошлись по внутренностям тупыми садовыми ножницами. Боль больше не приходила приступами — она стала фоном, монотонным, выжигающим извилины гулом. Стоило слегка шевельнуться, как к горлу подступала горячая, вязкая волна.
Вару судорожно сглотнул, но желудок взбунтовался. Он свалился с кровати, едва успев подставить под лицо пластиковое мусорное ведро, стоявшее у ножки тумбочки.
Его вывернуло. Долгий, удушливый, сухой спазм вытолкнул наружу новую порцию тёмной, сгустившейся крови пополам с желчью. Желудок был абсолютно пуст — Вару не брал в рот крошки уже четырнадцать суток, существуя лишь на ржавой воде из-под крана, до которого раз в день приходилось ползти на локтях. Выворачивать было нечем, кроме собственной плоти.
Он хрипел, уткнувшись лбом в край ведра, вцепившись побелевшими пальцами в пластик. Руки тряслись мелкой, старческой дрожью. Кожа на костяшках натянулась, став прозрачной и пергаментной. Когда спазм наконец отпустил, Вару без сил уронил голову на деревянный пол, тяжело и прерывисто дыша через открытый рот. На подбородке блестела бурая нить слюны.
Болело всё: рёбра, по которым в прошлый раз прошёлся ботинок Пика, затылок, разрываемый давлением, пересохшая носоглотка.
И всё же, глядя в темноту под кроватью, Вару криво, надтреснуто ухмыльнулся.
Ему было плевать.
Это слово стало его молитвой, его щитом и его личным сортом безумия. Плевать на отказывающие почки. Плевать на кровь, которой он поливал этот проклятый пол. Плевать на то, что ноги почти не слушались, а зрение периодически затягивало плотной белесой пеленой. Пусть тело гниёт. Пусть разваливается на атомы. Главное — замок на двери всё ещё держал оборону. Главное — никто в этом поганом доме не посмеет войти и ткнуть в него пальцем.
Дрожащей, липкой от пота рукой Вару нащупал на ковре очки. Оправа была треснута у переносицы, но зелёные стекла со спиралями оставались целы. Он напялил их на пылающее лицо. Спирали привычно исказили мир, окрасив серую мглу в ядовитый малахит.
Так было правильнее. Пока на нём эти очки — он всё ещё Вару. Зелёный шут, ублюдок, заноза в заднице. Не труп. Пока ещё нет.
С трудом перевалившись на спину, он закрыл глаза за линзами и прислушался к дому.
А дом внизу буквально трещал по швам.
Если первая неделя тишины вызывала у клонов облегчение, сменившееся раздражением, то вторая неделя превратила жизнь в доме Фёдора в филиал параноидального ада. Напряжение сгустилось настолько, что его можно было резать ножом.
На кухне звенели приборы, но этот звон был нервным, прерывистым. За длинным столом сидели почти все, и никто не притронулся к остывающей яичнице.
– С точки зрения фундаментальной биологии, – голос Куромаку звучал непривычно напряжённо, в нём напрочь отсутствовала прежняя самоуверенная монотонность, – человек не способен обходиться без пищи более двух недель без необратимых дистрофических изменений. Но отсутствие воды в течение трёх суток приводит к летальному исходу. Вару заперся ровно триста тридцать шесть часов назад. Либо он тайно покидает комнату через окно, что маловероятно ввиду гладкого фасада, либо...
– Либо он сдох там, а мы сидим и жрём! – взорвался Феликс, вскакивая со стула.
Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, глаза лихорадочно блестели. Идеальная улыбка солнечного оптимиста давно треснула, уступив место истерике.
– Вы понимаете, что это ненормально?! Это же Вару! Он бы не выдержал! Он бы выскочил на второй день, чтобы облить меня краской или подсыпать перца Зонтику! Он делает это специально! Он хочет, чтобы мы сошли с ума!
– Феликс, тише, пожалуйста... – всхлипнул Зонтик, вжимая голову в плечи. Голубой шарф был натянут до самых глаз. – Вдруг... вдруг с ним правда что-то случилось? Вдруг ему плохо?
– Плохо ему, как же, – процедила Эмма, с размаху вонзая вилку в столешницу. – У этой твари здоровья больше, чем у всего нашего карточного сброда. Сидит там, жрёт припрятанное печенье и ржёт над тем, как мы тут на говно исходим. Я говорила ещё в среду: надо высадить эту чёртову дверь и вправить ему мозги!
– Физическое насилие разрушает гармонию, но неизвестность разрушает душу, – тихо проронил Данте, хотя даже в его восточном спокойствии сквозила странная трещина. Он крутил в руках пустую чашку, не решаясь сделать глоток.
Габриэль медленно повернул голову к создателю:
– А почему Вару сидит там? Он обиделся? Или играет в прятки? Если он играет, то кто его ищет? Мы его ищем? А почему мы не открываем дверь? У нас нет ключа?
Фёдор сидел во главе стола, уронив голову на сцепленные пальцы. Он выглядел постаревшим на десять лет. Тёмные круги под глазами свидетельствовали о бессоннице.
– Запасного ключа нет, – глухо ответил создатель. – Вару поменял замок ещё три месяца назад, помните? Когда Пик грозился сжечь его комнату.
При упоминании своего имени Пик даже не шелохнулся.
Король Пиковой масти сидел у стены, скрестив руки на широкой груди. Он не спал толком последние три дня. Ярость, клокотавшая в нём всю прошлую неделю, никуда не делась, но теперь к ней примешалось нечто другое — мерзкое, грызущее чувство потери контроля. Вару был его валетом. Его обузой, его головной болью, куском грязи под ногтями. Пик ненавидел его каждой клеткой своего тела. Он бил его, орал на него часами, желал ему провалиться в бездну.
Но Вару никогда не замолкал.
Даже падая с разбитым носом, зелёный выродок сплёвывал кровь и скалился, бросая в лицо ядовитые, отвратительные шутки. Пик привык к этому сопротивлению. Это была их форма существования — вечная, яростная драка.
А теперь за стеной была пустота. Четырнадцать дней мёртвой, издевательской тишины. За эту неделю никто ни разу не услышал из комнаты ни звука. Ни шороха, ни скрипа половиц, ни единого смешка. Это бесило сильнее любых оскорблений. Пик чувствовал себя так, будто замахнулся со всей силы для смертельного удара, а противник просто растворился в воздухе, оставив его молотить кулаками пустоту.
– Пусть сидит, – глухо, со скрежетом в голосе произнёс Пик. Желваки на его челюсти ходили ходуном. – Жрать захочет — выйдет на карачках. Никто к нему не пойдёт. Я запрещаю.
– Легко сказать «пусть сидит», милый, – подал голос Ромео, нервно поправляя галстук. – Но атмосфера в доме стала совершенно невыносимой. Даже Чарли перестал рисовать свои безумные холсты, а Хелен вчера плакала весь вечер. Это отравляет всё вокруг.
– А мне кажется, он просто набивает себе цену, – хмыкнул Риккардо, вертя в пальцах зажигалку. Металлический щелчок крышки заставил всех вздрогнуть. – Банальный шантаж.
В дверном проёме кухни, прислонившись спиной к косяку, стоял Джокер.
Он не участвовал в общем разговоре. Руки в карманах широких штанов, бубенцы на колпаке замерли, не издавая ни звука. На бледном лице застыла кривая, привычная маска безразличия, но взгляд разноцветных глаз выдавал скрытое, зудящее замешательство.
Джокер был смущён. И это злило его больше всего на свете.
Красный шут привык понимать психологию хаоса. Он знал Вару как облупленного — или думал, что знает. Когда они дружили, когда переворачивали миры и сеяли разруху, Вару всегда жаждал одного: реакции. Вару был нарциссом до мозга костей. Ему нужны были крики, ярость, выбитые двери, всеобщее внимание, пусть даже замешанное на чистой ненависти. Именно поэтому Джокер когда-то бросил его. Ему стало скучно смотреть на дешёвые трюки валета, на его мелкие пакости, на эту отчаянную жажду казаться важным.
Но происходящее сейчас выламывалось из любых рамок.
Сидеть две недели в душной коробке без еды? Без зрителей? Без единой издёвки?
«Что ты задумал, зелёный идиот? – крутилось в голове Джокера, порождая странное, колючее чувство в груди. – Ты же не умеешь молчать. Ты же задыхаешься без чужой злобы».
Джокер вспомнил их последний разговор неделю назад. Тот ледяной, хриплый тон Вару у самой двери. «Мне глубоко, абсолютно, стопроцентно насрать, что вы обо мне думаете». Тогда Джокер решил, что это просто очередная жалкая попытка сохранить лицо перед полным разгромом.
Но прошла ещё неделя.
Никаких требований. Никаких криков. Никаких побегов.
Джокер оторвался от косяка и молча, ни слова не сказав клонам, зашагал по коридору к лестнице.
– Эй, ты куда? – крикнул ему вслед Феликс.
Джокер даже не обернулся. Он поднялся на второй этаж, ступая мягко, почти неслышно. Доски под его ногами не скрипели. Коридор встретил его гулким, пыльным безмолвием.
Вот она. Зелёная дверь с облупившейся краской и криво намалёванным знаком пиковой масти.
Джокер подошёл вплотную. Огляделся. На лестничной площадке никого не было, хотя снизу доносились приглушённые споры Куромаку и Пика.
Шут помедлил секунду — жест, совершенно ему не свойственный. В груди ворохнулось что-то тёмное, смутное, похожее на раздражение пополам с нелепой, дурацкой тревогой. Он протянул руку и негромко постучал костяшками пальцев по дереву.
Тишина.
Джокер нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает досада.
– Вару, – позвал он. Голос прозвучал ровно, без привычной театральной экспрессии. – Эй. Хватит придуриваться.
За дверью не раздалось ни шороха.
Джокер наклонился чуть ближе к щели, ощущая слабый сквозняк.
– Ты слышишь меня, клоун? – в голосе шута прорезались ядовитые нотки, маскирующие нарастающее недоумение. – Две недели. Ты побил собственный рекорд по идиотизму. Все внизу уже готовы выть от твоего грандиозного бойкота. Ты этого хотел? Хотел, чтобы Пик рвал на себе волосы, а Феликс пускал сопли? Поздравляю, у тебя получилось. А теперь открывай. Эта шутка затянулась, и она несмешная.
Ответа не последовало. Дом словно вымер.
Джокер почувствовал, как к горлу подкатывает глухая, острая злоба. Его игнорировали. Вару — мелкий, ничтожный пиковый валет, которого Джокер презирал и растоптал собственными словами — смел игнорировать его присутствие.
– Вару, чёрт тебя дери! – Джокер с силой ударил ладонью по двери. – Не заставляй меня выбивать эту рухлядь! Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты стоишь и лыбишься! Подай голос, кусок дерьма!
А по ту сторону двери Вару лежал на полу, привалившись спиной к ножке кровати.
Он слышал каждое слово. Слышал глухой стук, слышал раздражённый, сорванный голос своего бывшего лучшего друга. Слышал, как в интонациях всесильного, насмешливого Джокера впервые пробивалась лёгкая, едва заметная растерянность. Смущение. Непонимание.
Вару прижал ладонь к животу. Боль внутри достигла апогея — казалось, ткани распадаются, заливая брюшину ядом. Каждый вздох отдавался в висках звоном бьющегося хрусталя. Во рту снова стоял густой металлический привкус, а губы потрескались до крови от обезвоживания. Он замерзал, несмотря на свитер: температура сжигала мозг, но пальцы рук и ног были ледяными, как у трупа.
Если бы он захотел, он мог бы встать. Наверное. Собрать остатки жил, подойти к двери, повернуть ключ и рухнуть к ногам Джокера.
И что потом?
Джокер отшатнётся. На его лице проступит ужас, а затем — жалость. Омерзительная, унизительная, тошнотворная жалость. Они все сбегутся. Пик перестанет кричать и посмотрит на него как на сломанную куклу. Феликс начнёт причитать. Куромаку вызовет врачей. Все они узнают, что все эти дни, все эти недели Вару не строил из себя гордого затворника. Он просто медленно, мучительно сдыхал в темноте, корчась на полу от собственной немощи.
Они поймут, что он слаб. Что он побеждён.
«Хрен вам, – подумал Вару, и губы его, покрытые бурыми корками, растянулись в судорожной, страшной ухмылке. – Хрен тебе, Джокер. Обломись».
Он собрал остатки воздуха в горящих лёгких. Голос почти пропал, связки превратились в лохмотья, но воля — слепая, яростная, маниакальная воля — заставила горло вытолкнуть звук.
– Пошёл... вон... – прохрипел он.
Звук получился сиплым, сдавленным, словно говорило полузадушенное существо, но в тишине коридора он прозвучал отчётливо.
Джокер за дверью замер. Бубенцы на колпаке качнулись.
– Вару? – Шут подался вперёд, почти прижавшись ухом к замочной скважине. В его голосе больше не было насмешки — там сквозило неподдельное, тревожное изумление. – Ты... что с твоим голосом?
Вару закашлялся. Кашель отозвался чудовищной вспышкой боли под рёбрами, выбив из глаз мутные слёзы. Он сжал зубы до хруста, сплюнул на свитер тёмный сгусток и, пересиливая рвущуюся наружу агонию, прошипел сквозь зубы:
– Отвали... краснорожий. Твой трёп... скучнее... лекций курилки. Вали... к остальным... собакам.
– Вару, открой эту чёртову дверь, – Джокер дёрнул ручку, но она не поддалась ни на миллиметр. На лице шута отразилась паника, которую он отчаянно пытался подавить. Это был не голос наглого провокатора. Это был голос из могилы. – Немедленно открой! Слышишь?! Пик! Фёдор, тащите сюда монтировку!
Послышался грохот шагов снизу — очевидно, клоны услышали крик Джокера и уже неслись по лестнице.
Вару слушал этот шум, закрыв глаза за зелёными стеклами.
Началось. Сейчас они взломают замок. Сейчас вломятся внутрь со своим светом, своими лицами, своими вопросами.
Он с трудом, упираясь дрожащими ладонями в доски, подполз к стене, на которой висело старое треснутое зеркало. До зеркала он не дотянулся, но на полу валялся его любимый зелёный баллончик с краской — пустой, полузабытый. Вару схватил его, сжал в кулаке холодный металл и заставил себя сесть прямо. Расправил острые, худые плечи. Закинул голову назад, уперевшись затылком в стену.
Если они войдут — они увидят его сидящим. С очками на носу. С ухмылкой на окровавленных губах.
Живот рвало на части. В глазах темнело, сердце пропускало удары, колотясь как птица в тесной клетке, готовое вот-вот остановиться навсегда. Голова раскалывалась от жара.
За дверью уже орал Пик, послышался глухой удар топора или лома о дверной косяк.
– Отойди, Джокер, я сниму её с петель! – рычал лидер.
Дерево затрещало. Посыпалась штукатурка.
Вару смотрел на дрожащую дверь через ядовито-зелёные спирали линз. Кровь струилась по подбородку, капая на зелёную ткань толстовки, сливаясь с грязью и пылью. Внутренности горели адским пламенем, но на лице застыла маска абсолютного, несокрушимого триумфа.
Они так ничего и не поняли. Даже сейчас, ломая дерево, они думали, что он просто спятил от злости. Они не знали. Никто из них не знал. Ни Пик, ломающий петли. Ни перепуганный Джокер, чей голос дрожал за стеной. Ни создатель. Никто.
Боль захлестнула его с головой, утягивая в холодную, спасительную темноту, но перед тем, как мир окончательно погас, Вару успел беззвучно прошептать в разлетающуюся в щепки дверь своё последнее, главное слово:
– Плевать...