← Назад к обзору

Почему именно ты

Стеклянные цветы на пепелище

Особняк Кимов погрузился в ту особенную, звенящую тишину, которая обычно предшествует буре. Чонгук стоял на кухне, окруженный ароматами ванили, дорогого шоколада и свежих сливок. Его пальцы, всё еще подрагивающие от вечного, поселившегося глубоко под кожей страха, аккуратно выводили кремом надпись на белоснежной поверхности торта.

«С днем рождения, Тэхён-и».

Это была его последняя надежда. Крошечный, отчаянный шанс пробиться сквозь ледяную корку, которой обросло сердце его мужа. За последние месяцы Чонгук превратился в тень самого себя. Он больше не спорил, не пытался подражать дерзкому Сокджину, не заговаривал первым. Он стал идеальным, бессловесным дополнением к интерьеру, всегда готовым исполнить любое желание альфы. Но внутри него всё еще теплился уголек той самой первой, истинной любви, которая заставляла его сердце биться чаще каждый раз, когда он слышал звук открывающейся входной двери.

Чонгук знал, что Тэхён сегодня не в духе. С утра в кабинете гремела посуда, а по дому разносился тяжелый, подавляющий запах рассерженного альфы. Намджун звонил несколько раз, пытаясь поздравить друга, но Тэхён лишь рычал в трубку, сбрасывая вызовы. Сокджин тоже пытался заехать, но Тэхён приказал охране не пускать никого. Он хотел быть один в своей ярости, вызванной очередной неудачной сделкой и осознанием того, что его жизнь, несмотря на богатство, была пуста.

– Всё будет хорошо, – прошептал Чонгук сам себе, поправляя фартук. – Он просто устал. Он увидит, что я старался. Он поймет, что я единственный, кто всегда рядом.

Он зажег тонкую свечу в центре торта и, глубоко вздохнув, понес поднос в гостиную. Тэхён сидел в кресле, уставившись в камин, где догорали поленья. В его руке был стакан с виски, уже четвертый за этот вечер.

– Тэ... Тэхён-и, – тихо позвал омега, стараясь, чтобы голос не дрожал. – С днем рождения. Я... я испек твой любимый торт. Помнишь, ты говорил, что любишь шоколад с малиной?

Тэхён медленно повернул голову. Его глаза, затуманенные алкоголем и гневом, скользнули по Чонгуку, задерживаясь на его робкой улыбке. В этот момент альфа чувствовал себя загнанным в угол собственной неудовлетворенностью. Весь мир раздражал его, а этот омега с его вечной преданностью и собачьим взглядом раздражал больше всего.

– Убери это, – процедил Тэхён, возвращаясь взглядом к огню.

– Но я старался весь день... Пожалуйста, хотя бы один кусочек, – Чонгук сделал шаг ближе, ставя поднос на кофейный столик перед мужем. – Свеча скоро догорит. Загадай желание, Тэ.

Тэхён резко поставил стакан на стол. Стук стекла о мрамор прозвучал как выстрел.

– Ты что, оглох? – Он медленно поднялся, возвышаясь над Чонгуком. – Я сказал — убери это дерьмо с моих глаз. Ты думаешь, мне нужен твой сахарный суррогат? Ты думаешь, этот нелепый жест что-то изменит?

– Я просто хотел сделать тебе приятное, – голос Чонгука упал до едва слышного шепота. – Сегодня твой день. Я хотел, чтобы ты был счастлив.

– Счастлив? С тобой? – Тэхён горько усмехнулся, делая шаг к омеге. – Ты посмотри на себя. Ты же пустой. В тебе нет ничего, кроме этого желания угодить, которое вызывает у меня тошноту. Ты как липкая патока, Чонгук. Чем больше ты стараешься, тем сильнее мне хочется от тебя отмыться.

Чонгук попятился, наткнувшись спиной на край дивана.

– Но я люблю тебя... я твой истинный...

– Истинный? – Тэхён вдруг схватил торт с подноса и с силой швырнул его в стену. Белоснежный крем и шоколад разлетелись во все стороны, пачкая дорогие обои и ковер. – К черту твою истинность! Ты — балласт. Ты — напоминание о том, что я связан с кем-то, кто не стоит даже мизинца Сокджина.

Упоминание имени Джина в такой момент стало для Чонгука последней каплей. Боль, копившаяся месяцами, вдруг выплеснулась наружу коротким, истерическим смешком.

– Джин... Опять он. Но его здесь нет, Тэхён! Его никогда здесь не будет! Он любит Намджуна! А я здесь! Я единственный, кто терпит твои издевательства и всё равно любит тебя!

Тэхён замер. Его лицо исказилось, превращаясь в маску первобытной ярости. Тот факт, что этот «пресный» омега посмел ткнуть его носом в его главную неудачу, сорвал последние предохранители.

– Ах, ты заговорил? – Тэхён шагнул вперед, хватая Чонгука за воротник шелковой рубашки и рывком стаскивая его на пол. – Решил, что имеешь право голоса?

– Отпусти! – вскрикнул Чонгук, чувствуя, как страх снова парализует его конечности. – Тэхён, остановись, ты пьян!

Альфа не слушал. Он быстро расстегнул пряжку своего тяжелого кожаного ремня, вытягивая его из петель брюк. Звук выходящей из пазов кожи прозвучал в тишине гостиной как приговор.

– Ты хотел моего внимания, Чонгук? – Тэхён намотал край ремня на кулак. – Ты его получишь. Я научу тебя, как нужно молчать, когда твой альфа не в духе.

– Нет... пожалуйста... Тэ, нет! – Чонгук попытался отползти, но Тэхён наступил тяжелым ботинком на его лодыжку, придавливая к полу.

Первый удар пришелся по спине. Чонгук вскрикнул, выгибаясь, когда холодная кожа ремня обожгла тело сквозь тонкую ткань рубашки. Боль была острой, ослепляющей.

– Это за то, что лезешь не в свое дело, – прорычал Тэхён, занося руку для следующего удара.

Второй удар, третий, четвертый... Чонгук перестал считать. Он только сжимался в комок, пытаясь защитить голову руками. Каждое свистящее движение воздуха предвещало новую вспышку боли. Тэхён бил методично, вкладывая в каждый замах всю свою ненависть к себе, к своей жизни и к этой неправильной, мучительной связи, которая не давала ему покоя.

– Хватит... умоляю... мне больно... – хрипел омега, захлебываясь слезами.

– Тебе больно? – Тэхён отбросил ремень в сторону и схватил Чонгука за волосы, заставляя его подняться на колени. – А мне каково? Жить с тобой, видеть твое лицо каждый день и знать, что я привязан к этой серости навсегда?

Тэхён смотрел на заплаканное, искаженное мукой лицо мужа, и в его голове что-то окончательно перемкнуло. Аромат омеги, даже пропитанный страхом и болью, начал действовать на его альфу самым извращенным образом. Гнев смешался с похотью, рождая темное, разрушительное желание подчинить себе это тело так, чтобы в нем не осталось места ни для чего, кроме осознания власти Тэхёна.

– Ты ведь хотел быть моим мужем, Чонгук? – Тэхён толкнул его на диван, нависая сверху. Его голос стал пугающе низким. – Хотел исполнения супружеского долга?

– Не так... не сейчас... – Чонгук попытался оттолкнуть его, но его руки были слишком слабыми. – Тэхён, пожалуйста, не надо... я боюсь тебя...

– Поздно бояться, – Тэхён рванул ткань рубашки омеги, и пуговицы градом рассыпались по полу.

Это не было любовью. Это не было близостью истинных, о которой пишут в книгах. Это было насилие в чистом виде — грубое, лишенное всякой нежности и тепла. Тэхён не заботился о том, готов ли Чонгук, не слышал его тихих стонов боли и просьб остановиться. Он просто брал то, что считал своим по праву собственности, вколачивая свою ярость в податливое, израненное тело омеги.

Чонгук лежал, уткнувшись лицом в подушку дивана, и чувствовал, как его душа медленно покидает тело. С каждым толчком, с каждым грубым прикосновением внутри него что-то умирало. Та маленькая искра любви, которая выжила после побоев, после унижений, после всех холодных слов, теперь гасла, заливаемая чернотой этого акта.

Он смотрел на пятно от торта на стене. Малина и шоколад. Его подарок. Его любовь. Всё это теперь было размазано по стене, как и его жизнь.

Когда всё закончилось, Тэхён тяжело поднялся, поправляя одежду. Он даже не взглянул на омегу, который остался лежать на диване неподвижным сломленным существом. Алкогольный туман начал понемногу рассеиваться, оставляя после себя горький привкус осознания, но гордость всё еще не позволяла ему признать содеянное.

– Иди в свою комнату, – бросил он через плечо, направляясь к бару, чтобы налить себе еще виски. – И убери здесь всё. Завтра придут люди из клининга, я не хочу, чтобы они видели этот беспорядок.

Чонгук не ответил. Он не мог пошевелиться. Каждое движение причиняло невыносимую физическую боль, но она была ничем по сравнению с той пустотой, которая образовалась у него в груди. Он медленно, превозмогая слабость, сел, подтягивая к себе остатки рубашки.

Его взгляд упал на ремень, валявшийся на ковре. На темную полосу торта на стене. На Тэхёна, который стоял у окна спиной к нему, как ни в чем не бывало.

– С днем рождения, Тэхён, – прошептал Чонгук. Его голос был сухим и безжизненным, как шелест опавшей листвы.

Тэхён вздрогнул, но не обернулся.

Чонгук поднялся, шатаясь, и побрел к лестнице. С каждым шагом он чувствовал, как невидимая нить, связывавшая их души, истончается до предела. Истинная связь не разорвалась — она превратилась в удавку, которая теперь будет душить их обоих до конца дней.

Зайдя в свою комнату, он не включил свет. Он подошел к зеркалу и в лунном свете увидел свое отражение. На шее алели следы от пальцев, на плечах — красные полосы от ремня. Но страшнее всего были глаза. В них больше не было того преданного, любящего омеги. Там осталась только покорность сломленного раба, который окончательно понял: в этом доме нет места для любви.

Он лег в холодную постель и закрыл глаза. Он больше не будет печь торты. Не будет ждать у двери. Не будет пытаться поймать взгляд мужа.

Тэхён хотел тишины — он ее получит. Он хотел подчинения — оно у него будет. Но он никогда больше не получит того Чонгука, который когда-то смотрел на него как на бога.

Внизу, в гостиной, Тэхён стоял у окна, сжимая стакан так сильно, что тот треснул в его руке. Кровь из пореза смешалась с виски, капая на пол, но он этого не замечал. Запах омеги — горький, сломанный, умирающий — заполнил всё пространство, выедая легкие.

Он победил. Он доказал свою власть. Он унизил того, кто любил его больше жизни.

– Что я наделал... – прошептал Тэхён в пустоту ночи, но его слова утонули в безразличном молчании огромного, холодного дома.

Истинная связь пульсировала в его венах как яд. Он получил всё, что хотел — абсолютную власть над телом своего мужа. И в эту самую секунду он понял, что навсегда потерял его душу.

На стене в гостиной медленно подсыхал шоколадный крем, а на втором этаже, в темной комнате, Чонгук впервые в жизни не молился о любви. Он молился о том, чтобы его сердце наконец перестало чувствовать хоть что-то.

Это был самый длинный и страшный день рождения в их жизни. День, когда пепел надежды окончательно осел на дно разбитой хрустальной вазы их брака.