← Назад к обзору

почему не я

Холодное солнце

Время научилось течь заново. Оно больше не было вязкой, серой массой, а рассыпалось на крошечные, драгоценные мгновения, из которых состояла новая вселенная Чонгука. Мгновение, когда крошечные пальчики сжимали его палец. Мгновение, когда сонные глазки открывались и фокусировались на его лице. Мгновение, когда теплый, молочный запах, исходящий от маленького тельца, заполнял его легкие и на секунду вытеснял из них вечный страх.

Его сына звали Джунвон. Имя выбрал Тэхён. «Наследник», – сказал он в тот день в роддоме, глядя не на измученного Чонгука, а на сверток в его руках. В его голосе не было нежности, только гордость и удовлетворение собственника, получившего долгожданную, дорогую вещь.

Мир Чонгука теперь начинался и заканчивался в детской. Светлая комната с облаками на стенах и дорогими игрушками, до которых Джунвону еще не было дела. Здесь, в этом стерильном, пастельном раю, Чонгук мог дышать. Он мог часами сидеть в кресле-качалке, прижимая к себе спящего сына, и вглядываться в его личико. В нем было что-то от Тэхёна – форма губ, упрямый изгиб бровей. Но глаза… Глаза были Чонгука. Большие, темные, глубокие, как ночное небо. И когда Джунвон смотрел на него, Чонгук видел в них свое отражение. Не сломленное, не униженное, не испуганное. А просто – папу. Единственного, незаменимого, самого важного человека во вселенной.

Джунвон стал его солнцем. Холодным, далеким, но солнцем. Светом, который не давал ему окончательно раствориться во тьме. Он был его якорем, его смыслом, его щитом.

Потому что за пределами детской комнаты все еще был ад. Просто теперь он был обставлен дорогой мебелью и задрапирован мнимой заботой.

Тэхён изменился. Он больше не бил его. Он почти не кричал. Его жестокость мутировала, превратившись в нечто более тонкое и удушающее. В тотальный контроль под маской заботы.

– Ты плохо поел, – говорил он, заглядывая в его тарелку. – У тебя не будет молока, если ты будешь так питаться. Джунвону нужно лучшее.

– Не сиди у открытого окна, – бросал он, проходя мимо. – Заболеешь. Кто тогда будет с моим сыном?

«Мой сын», «мой наследник». Чонгук в этой формуле был лишь функцией, инкубатором, молочной фермой. Его собственное «я» стерлось окончательно. Он был «папой ребенка», и только в этом качестве имел право на существование.

Страх никуда не делся. Он просто затаился, свернулся клубком в солнечном сплетении и жил там, изредка запуская ледяные когти в его сердце. Чонгук все так же вздрагивал, когда Тэхён входил в комнату. Все так же инстинктивно съеживался, когда тот повышал голос, даже если злился на кого-то по телефону. Он все так же молча выполнял все его приказы, потому что знал: спокойствие в доме – это залог безопасности Джунвона. Он научился быть идеальной тенью, безупречной вещью, которая не скрипит и не ломается.

Иногда, очень редко, по ночам, когда Тэхён возвращался поздно, пахнущий дорогим алкоголем и чужими духами, он приходил в спальню Чонгука. Он не трогал его. Он просто стоял у кроватки Джунвона и смотрел на спящего сына. А потом поворачивался к Чонгуку, лежащему без сна с открытыми глазами, и в его взгляде на мгновение проступало что-то похожее на… благодарность? Или просто удовлетворение от хорошо выполненной работы.

– Ты подарил мне наследника, Чонгук, – сказал он однажды таким тихим, почти интимным голосом. – Я этого не забуду.

Чонгук ничего не ответил. Он просто сильнее прижал к себе одеяло. Он не хотел его благодарности. Он не хотел от него ничего. Он хотел только, чтобы его оставили в покое. Его и его сына.

Этот хрупкий, иллюзорный мир рухнул в один из обычных вторников.

Чонгук кормил Джунвона, тихо напевая колыбельную. Малыш сонно причмокивал, его ресницы трепетали. В комнате пахло молоком, детской присыпкой и покоем. Внезапно дверь открылась, и вошел Тэхён. Он был в хорошем настроении, что всегда настораживало.

– Собирайся, – бросил он. – И одень ребенка во что-нибудь приличное. В тот голубой костюмчик.

Чонгук напрягся.

– Куда мы едем?

– Мы никуда не едем. К нам едут. Гости.

Сердце Чонгука пропустило удар. Гости. В их доме не было гостей с тех пор… с тех самых пор. Тэхён никого не приглашал, словно боясь, что кто-то увидит трещины за идеальным фасадом их жизни.

– Кто? – спросил Чонгук, и его голос сел.

Тэхён улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда холодело внутри.

– Юнги-хён. И Чимин. Они хотят увидеть моего сына. Разве я могу им отказать?

Мир качнулся. Юнги. Чимин. Эти имена были призраками из прошлой жизни, которую он так старательно пытался похоронить. Они были напоминанием обо всем, что он потерял. О суде. О предательстве. О той последней, растоптанной надежде у дверей здания суда.

– Нет.

Слово вырвалось прежде, чем он успел подумать. Тихое, но твердое. Первое «нет», сказанное Тэхёну за многие месяцы.

Тэхён перестал улыбаться.

– Что ты сказал?

– Я не хочу их видеть, – повторил Чонгук, инстинктивно прижимая к себе сына, словно тот мог его защитить. – Пожалуйста, Тэхён. Не надо.

– Мне плевать, чего ты хочешь, – ледяным тоном ответил альфа. – Я уже их пригласил. Они приедут через час. И ты будешь сидеть рядом со мной, улыбаться и делать вид, что у нас идеальная семья.

– Я не буду, – упрямо повторил Чонгук. – Я не выйду из этой комнаты.

Тэхён подошел к нему вплотную. Он не кричал. Он говорил тихо, наклонившись к самому его уху, и от этого шепота было страшнее, чем от любого крика.

– Ты выйдешь. Ты сядешь. И ты будешь улыбаться. Ты хочешь опозорить меня перед моим хёном? Хочешь, чтобы он подумал, что я не могу справиться с собственным омегой? Хочешь, чтобы все решили, что сын всемогущего Ким Тэхёна растет в доме, где нет гармонии? – Он сделал паузу, и его голос стал еще тише и ядовитее. – Подумай о Джунвоне. О его будущем. Ему нужна сильная семья. Ему нужен отец, которого уважают. И папа, который знает свое место. Ты же не хочешь, чтобы из-за твоего упрямства у нашего сына были проблемы?

Он ударил в самое больное место. В единственное, что имело для Чонгука значение. Джунвон. Его будущее.

Чонгук закрыл глаза. Он проиграл. Он всегда проигрывал.

– Хорошо, – прошептал он.

– Вот и умница, – Тэхён удовлетворенно выпрямился. – Оденься в то белое кимоно, что я тебе купил. Оно тебе идет. И приведи себя в порядок. Чтобы не выглядел как замученная жертва.

Он ушел, оставив Чонгука одного в разрушенном мирке детской комнаты.

Через час Чонгук сидел в гостиной на диване. Идеально одетый. С безупречно уложенными волосами, на которые ушло полбанки геля. С тонким слоем консилера под глазами, скрывающим следы бессонных ночей. Он был похож на фарфоровую куклу, которую достали из коробки для особого случая. Рядом с ним, в детском шезлонге, посапывал Джунвон.

Тэхён сидел в кресле напротив, листая что-то в своем телефоне. Он был доволен. Его вещь вела себя правильно.

Звонок в дверь прозвучал как удар гонга. Чонгук вздрогнул. Тэхён поднялся и пошел открывать.

– Хён! Чимин-а! Наконец-то! Проходите!

Чонгук слышал их голоса из прихожей. Веселый, взволнованный голос Чимина. И низкий, сдержанный – Юнги. Он не хотел оборачиваться. Он просто смотрел на своего спящего сына.

Они вошли в гостиную.

– Чонгук-а!

Чимин подлетел к нему, сияя. Он был одет в светлый кашемировый костюм, от него пахло персиками и дорогими духами. Он выглядел… счастливым. Абсолютно, безоблачно счастливым.

– Привет, – выдавил из себя Чонгук.

– Боже, какой он крошечный! – Чимин склонился над шезлонгом. – Он просто ангел! Вылитый Тэхён!

Чонгук промолчал.

А потом он почувствовал на себе его взгляд. Тяжелый, прожигающий. Он поднял голову.

Юнги стоял у входа в гостиную. Он не изменился. Все то же черное пальто, все та же мраморная бледность лица, все тот же холодный, пронзительный взгляд. Он смотрел не на ребенка. Он смотрел на Чонгука. И в его взгляде не было ни жалости, ни злости. Только бездонная, черная тоска и какая-то затаенная боль. Он смотрел так, будто видел не фарфоровую куклу, а призрака.

– Привет, Чонгук, – сказал он тихо.

– Хён, – кивнул Чонгук. Голос его не слушался.

– Ну что же вы стоите! – вмешался Тэхён, хлопая Юнги по плечу. – Садитесь, будьте как дома! Сейчас принесут чай. Чонгук, ты ведь уже распорядился?

Чонгук снова кивнул. Он распорядился. Он был хорошей, послушной вещью.

Следующие полчаса были пыткой. Тэхён блистал. Он рассказывал о своих успехах в бизнесе, о том, как Джунвон впервые улыбнулся, о том, какой замечательный из Чонгука получился папа.

– Он просто прирожденный родитель, – говорил Тэхён, покровительственно кладя руку на плечо Чонгука. Чонгук невольно вжал голову в плечи. – Встает по ночам, ни на что не жалуется. Правда, милый?

Чонгук заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой и жалкой.

Чимин щебетал, не умолкая. Он привез кучу подарков для Джунвона – серебряную погремушку от Тиффани, брендовые ползунки, кашемировый плед. Он постоянно пытался заговорить с Чонгуком, спрашивал о родах, о том, как он себя чувствует. Чонгук отвечал односложно, не поднимая глаз.

Юнги молчал. Он сидел в кресле, чуть поодаль, и просто наблюдал. Его молчание было громче всех их разговоров. Он пил свой чай и смотрел. На Тэхёна, играющего роль идеального отца. На Чимина, порхающего вокруг ребенка. И на Чонгука. Он изучал его, как ученый изучает редкий, умирающий вид. Он ловил его случайные, испуганные взгляды, его едва заметную дрожь, когда Тэхён прикасался к нему. Он видел все. И это было невыносимо.

В какой-то момент Джунвон проснулся и захныкал.

– О, кажется, кто-то проголодался, – сказал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало облегчение. Это был повод уйти. – Я пойду, покормлю его.

– Я с тобой! – тут же вызвался Чимин. – Я помогу!

Чонгук хотел отказаться, но Тэхён бросил на него быстрый, предупреждающий взгляд. «Улыбайся. Делай вид».

– Хорошо, – сдался Чонгук.

Они поднялись в детскую. Чонгук сел в кресло-качалку и начал расстегивать кимоно. Чимин суетился рядом, подавая бутылочку с водой, салфетки.

– Он так на тебя похож, Гуки, – сказал Чимин, когда они остались одни. – Особенно глаза.

– Все говорят, что он копия Тэхёна, – безразлично ответил Чонгук, прикладывая сына к груди.

Наступила тишина. Чимин мялся у окна, теребя край своего кардигана.

– Чонгук-а… я… я хотел поговорить.

– Нам не о чем говорить, Чимин.

– Нет, есть! – он подошел ближе. В его глазах стояли слезы. – Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право. Я вел себя ужасно. Я был эгоистом. Когда я увидел тебя в тот день у суда… я… я просто испугался.

– Испугалась? – Чонгук поднял на него пустой взгляд. – Чего ты испугалась, Чимин? Что твой уютный мирок, построенный на моих костях, даст трещину?

– Нет! То есть, да… я не знаю! – Чимин всхлипнул. – Я просто… я не боец, Гуки. Я никогда им не был. Я не умею бороться. Я умею только прятаться. А ты… ты стоял там, такой сильный, такой отчаянный, и просил меня о помощи. А я… я просто сбежал.

– Ты не просто сбежал. Ты сделал выбор. Ты выбрал его, – Чонгук кивнул в сторону двери, за которой остался Юнги. – И свое спокойствие.

– Прости меня, – прошептал Чимин, падая перед ним на колени. Точно так же, как когда-то Чонгук упал перед ним. Круг замкнулся. – Пожалуйста, прости. Я не могу так жить. Я каждую ночь вижу тебя, стоящего на коленях. Этот кошмар преследует меня. Скажи, что ты меня прощаешь. Пожалуйста, ради нашей дружбы.

Дружбы. Какое смешное, неуместное слово.

Чонгук долго молчал, глядя на макушку Чимина. Джунвон мирно сопел у него на груди, сытый и теплый. Он был единственной реальностью. Все остальное – лишь тени прошлого.

– Встань, – сказал он наконец. Его голос был холодным и спокойным.

Чимин поднял на него заплаканное лицо, полное надежды.

– Ты… ты прощаешь меня?

– Нет.

Надежда в глазах Чимина погасла.

– Я не могу тебя простить, Чимин, – продолжил Чонгук все тем же ровным голосом. – Не потому, что я злой. А потому, что мое прощение ничего не изменит. Оно не сотрет того, что было. Оно не вернет мне мою жизнь. Оно нужно только тебе. Чтобы ты мог спать спокойно. Чтобы твой идеальный мир снова стал идеальным. Но я не дам тебе этого.

Он посмотрел на Чимина без ненависти. Без злости. С какой-то запредельной, мертвой усталостью.

– Я заплатил за твое счастье. Очень дорого заплатил. Так что будь добра, живи с этим. Носи свою вину, как я ношу свои шрамы. Это единственная справедливость, которая осталась в этом мире. А теперь, пожалуйста, уходи. Я хочу побыть со своим сыном.

Чимин смотрел на него, и по его лицу текли слезы. Он понял. Он все понял. Он не получил прощения. Он получил приговор. Пожизненное заключение в тюрьме собственной совести.

Он молча встал и вышел из комнаты, как побитая собака.

Чонгук остался один. Он прижал к себе Джунвона, вдохнул его запах. Он не чувствовал ни удовлетворения, ни злорадства. Только пустоту. Он сказал правду. Он отстоял свою боль. Но легче от этого не стало.

Когда он спустился вниз, гости уже уходили. Чимин не смотрел на него. Он стоял у двери, бледный и потерянный. Юнги надевал пальто.

Тэхён провожал их, изображая радушного хозяина.

– Ну, заходите еще! Будем рады!

Юнги обернулся. Он снова посмотрел на Чонгука. Прямо в глаза. А потом его взгляд скользнул ниже, на Джунвона, который спал у него на руках. И на мгновение, всего на одно короткое мгновение, в ледяной синеве его глаз промелькнуло что-то теплое. Почти нежное.

Он подошел к Чонгуку. Тэхён напрягся, но Юнги его проигнорировал. Он остановился в шаге от омеги.

– Он красивый, – сказал Юнги, глядя на ребенка. – В нем есть твой свет.

Чонгук вздрогнул. Его свет. Он и забыл, что он у него когда-то был.

– Позаботься о нем, – добавил Юнги так тихо, что это мог услышать только Чонгук. Это был не совет. Это был приказ. И мольба.

А потом он просто развернулся и ушел, уводя за собой сломленного Чимина.

Дверь за ними захлопнулась.

Тэхён повернулся к Чонгуку. Его лицо было темным от гнева.

– Что ты ему сказал? – прошипел он, схватив Чонгука за руку.

– Ничего, – ответил Чонгук, глядя мимо него.

– Не ври мне! Он ушел отсюда, как в воду опущенный! Ты меня опозорил!

– Он просто хотел прощения, – спокойно сказал Чонгук. – А я ему его не дал.

Тэхён на мгновение опешил. А потом расхохотался.

– Не дал? Ты? Молодец, Чонгук. Наконец-то показываешь зубки. Мне это нравится.

Он отпустил его руку. Его настроение снова сменилось.

– Ладно, проехали. Главное, что они увидели. Увидели, что у меня все прекрасно. Что у меня есть сын. И послушный омега.

Он потрепал Чонгука по щеке. Жест, который должен был быть ласковым, ощущался как пощечина.

– Иди уложи ребенка и приготовь мне ужин. Я голоден.

Он ушел в свой кабинет, оставив Чонгука одного в пустой гостиной.

Чонгук стоял не двигаясь. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Тэхён. Он смотрел на своего спящего сына. Он вспоминал взгляд Юнги. «В нем есть твой свет». «Позаботься о нем».

Он проиграл все битвы. Он потерял все, что можно было потерять. Себя, свою свободу, свою надежду. У него не осталось ничего.

Кроме этого маленького, теплого комочка на руках. Кроме этого света, который он должен был сберечь.

Он не был ни жертвой, ни героем. Он был просто отцом. И этого было достаточно, чтобы продолжать жить. Чтобы продолжать дышать. Чтобы ждать.

Он не знал, чего он ждет. Но он чувствовал, что война еще не окончена. Сегодня он одержал свою маленькую, горькую победу. Он не простил. Он не позволил обесценить свою боль.

Это было немного. Но для человека, у которого не было ничего, это было почти все.

Он поднялся в детскую. В свое единственное убежище. В свою золотую клетку. Он сел в кресло-качалку, прижал к себе сына и закрыл глаза. За окном садилось солнце, окрашивая небо в кроваво-красные тона. А в его руках спало его собственное, холодное солнце, ради которого он был готов гореть в аду вечно.