← Назад к обзору

почему не я

Достоинство пепла

Прошло полгода. Шесть месяцев, сплетенных из бессонных ночей, тихого гуления, запаха молока и стерильной чистоты. Вселенная Чонгука сжалась до размеров детской комнаты, а время измерялось не часами, а промежутками между кормлениями. Джунвон рос. Он уже научился переворачиваться и смешно тянуть в рот собственные кулачки. Он был спокойным, серьезным ребенком, и его темные, как у Чонгука, глаза, казалось, впитывали мир с несуетливым достоинством.

Он был холодным солнцем Чонгука. Светом, который не грел, но не давал тьме поглотить его окончательно. Ради этого света Чонгук научился быть идеальным. Идеальной тенью. Идеальным механизмом. Он довел до автоматизма все свои действия: смена подгузника, подогрев смеси, стирка крошечных одежек. Он научился есть, не чувствуя вкуса, спать, не отдыхая, и улыбаться, не испытывая радости.

Тэхён был доволен. Его игрушка работала безупречно. Он получил то, что хотел: наследника, которого можно было с гордостью демонстрировать деловым партнерам на экране телефона, и послушного омегу, который обеспечивал этому наследнику безупречный уход. Он больше не бил Чонгука. Его жестокость стала другой – тихой, методичной, как капающая на камень вода. Он контролировал каждый его шаг, каждый вздох, каждую съеденную ложку, прикрываясь заботой о «своем сыне».

Чонгук принимал это. Он научился гасить в себе любые эмоции, кроме одной – всепоглощающей, животной любви к Джунвону. Эта любовь была его единственным топливом, единственной причиной дышать.

В тот день все началось с озноба. Чонгук проснулся с ощущением, будто его тело наполнено битым стеклом. Голова была тяжелой, суставы ломило. Он с трудом встал, чтобы покормить Джунвона, и его качнуло. Жар. Он сразу понял. Этого не случалось с ним с тех пор, как он попал в этот дом. Его тело, словно испугавшись, замерло, перестав болеть и реагировать на внешний мир. Но теперь, видимо, ресурс был исчерпан.

Он спрятал это. Он выпил жаропонижающее из аптечки, которую держал в ванной, и заставил себя двигаться. Он не мог позволить Тэхёну увидеть его слабым. Слабость была проступком. Проступок влек за собой наказание. А наказание могло нарушить хрупкий мир Джунвона.

К вечеру стало хуже. Жар поднимался, мир плыл перед глазами. Когда он укачивал сына, ему казалось, что он вот-вот уронит его. Он положил Джунвона в кроватку раньше обычного и сел в кресло, пытаясь унять дрожь.

Именно в этот момент в комнату вошел Тэхён. На нем был дорогой кашемировый свитер, от него пахло успехом и холодным парфюмом. Он был в том самом благодушном, хищном настроении, которое предвещало беду.

– Через час у нас будут гости, – бросил он, даже не взглянув на Чонгука.

Чонгук замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, разгоняя по телу горячую волну жара.

– Кто? – прошептал он.

Тэхён обернулся. Его взгляд скользнул по бледному лицу омеги, по лихорадочному блеску в глазах. Он заметил. Конечно, он заметил.

– Юнги-хён и Чимин. Они давно хотели снова навестить племянника.

– Нет, – вырвалось у Чонгука. Он прижал холодные руки к горящим щекам. – Тэхён, пожалуйста. Я… я нехорошо себя чувствую.

Тэхён подошел ближе. Он положил ладонь на лоб Чонгука. Его рука была прохладной, и от этого прикосновения Чонгука передернуло.

– Горячий, – констатировал он без тени сочувствия. – Температура. Плохо.

Он убрал руку и посмотрел на Чонгука сверху вниз.

– Это не отменяет визита. Ты выпьешь лекарство, приведешь себя в порядок и будешь сидеть в гостиной. Тебе не нужно ничего делать. Просто сидеть и улыбаться.

– Я не могу, – прошептал Чонгук. – Я упаду.

– Не упадешь, – отрезал Тэхён. – Я тебе не позволю. Ты же не хочешь, чтобы Юнги-хён увидел, в каком ты жалком состоянии? Чтобы он подумал, что я не в состоянии позаботиться о папе своего ребенка? Чтобы он смотрел на тебя с жалостью? А он будет. Он любит смотреть на тебя. Я заметил это в прошлый раз.

Каждое его слово было маленьким ядовитым жалом. Он знал, куда бить. Жалость Юнги. Его взгляд. Это было унизительнее побоев.

– Я не хочу, чтобы он на меня смотрел, – честно ответил Чонгук.

– А он будет. Поэтому ты сделаешь все, чтобы выглядеть достойно. Ты – лицо моей семьи. И оно должно быть безупречным. Даже если под маской гниль. Иди. У тебя сорок минут.

Спорить было бессмысленно. Это был приказ. Чонгук поднялся, держась за стену. Он принял еще одну таблетку, умылся ледяной водой. Он нанес на лицо консилер, пытаясь скрыть синеву под глазами и болезненную бледность. Руки дрожали так, что он едва мог держать кисточку. Он посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел лихорадочно блестящий, отчаянный призрак в дорогой шелковой пижаме.

Когда он спустился в гостиную, Тэхён уже ждал. Он окинул его критическим взглядом и удовлетворенно кивнул.

– Сойдет. Сядь. И не смей показывать, что тебе плохо.

Чонгук сел на диван, чувствуя, как подкашиваются ноги. Голова кружилась, в ушах стоял гул. Он сосредоточил все свое внимание на том, чтобы просто дышать ровно.

Гости приехали вовремя. Чонгук услышал их голоса, и его сердце сжалось от дурного предчувствия. Он не хотел их видеть. Не сегодня. Никогда.

Они вошли в гостиную. Чимин, как всегда, сиял, но в его улыбке была какая-то нервная хрупкость. Он нес большую коробку с подарком. А за ним – Юнги.

Чонгук заставил себя поднять на него глаза. И тут же об этом пожалел. Юнги смотрел на него. И он видел все. Не было ни единого шанса, что макияж или дорогая одежда могли обмануть этот рентгеновский взгляд. Он видел жар, слабость, дрожь в руках, которую Чонгук пытался скрыть, сцепив пальцы в замок. Взгляд Юнги стал темнее, холоднее, и в самой его глубине на долю секунды вспыхнуло что-то похожее на ярость.

– Чонгук-а! Как ты? – Чимин подбежал к нему, но остановился в шаге, не решаясь прикоснуться. – Ты бледный какой-то.

– Не выспался, – солгал Чонгук, выдавливая из себя улыбку. – Джунвон капризничал ночью.

– Ох, эти детки! – с готовностью подхватил Тэхён, подходя и властно обнимая Чонгука за плечи. – Забирают у своих пап все силы. Но мы справляемся. Садитесь, хён, Чимин-а.

Вечер превратился в театр абсурда. Тэхён играл роль заботливого альфы, то и дело поправляя Чонгуку плед, участливо спрашивая, не хочет ли он чаю. Каждое его прикосновение было как клеймо, как предупреждение. Чимин пытался говорить о чем-то легком и незначительном, но постоянно сбивался, бросая на Чонгука тревожные взгляды.

Юнги молчал. Он взял чашку с чаем, но не притронулся к ней. Он просто сидел и смотрел на Чонгука. Этот взгляд был физически ощутим. Он давил, буравил, лез под кожу. Чонгуку казалось, что он вот-вот закричит, только чтобы это прекратилось. Он чувствовал, как по спине стекает струйка пота, как намокла шелковая пижама. Жар усиливался, реальность начала расплываться.

– Ты весь горишь, – вдруг тихо сказал Чимин, который сел рядом с ним на диван. Он незаметно, под пледом, коснулся его руки. – Гуки, у тебя сильный жар. Тебе нужно в постель.

– Все в порядке, – прошипел Чонгук.

– Нет, не в порядке! – Чимин набрался смелости. Он посмотрел на Тэхёна. – Тэхён-а, Чонгуку плохо. Ему нужно отдохнуть. Мы, наверное, пойдем.

– Глупости, – отмахнулся Тэхён. – Он просто устал. Сейчас придет в себя.

В этот момент в разговор вмешался Юнги. Он не повысил голос. Он просто сказал, и от его ледяного тона замерли все.

– Чимин прав. Ему нужен врач.

Тэхён помрачнел.

– Я сам решу, что нужно моему омеге.

– Ты не решаешь. Ты смотришь, как он сгорает от температуры, и заставляешь его развлекать гостей, – в голосе Юнги зазвенел металл. – Это не забота. Это садизм.

– Хён, не лезь не в свое дело!

– Это мое дело, – отрезал Юнги. Он встал. – Чимин, мы уходим.

Чимин вскочил, как по команде. Он быстро достал из своей сумочки маленький блистер с таблетками.

– Гуки, это сильное жаропонижающее. Юнги-хён всегда его пьет. Выпей, пожалуйста.

Он протянул таблетки Чонгуку. Чонгук заколебался. Он посмотрел на Тэхёна. Лицо альфы было похоже на грозовую тучу.

– Ему не нужны твои лекарства, – процедил Тэхён. – У него есть все необходимое.

Но Юнги сделал шаг вперед. Он взял блистер у Чимина и сам положил его на столик рядом с Чонгуком.

– Выпей, – сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. Это был приказ. – Мы уходим. Тэхён, мы поговорим позже.

Они ушли. Быстро, скомканно, оставив за собой звенящую, наэлектризованную тишину.

Чонгук сидел, не смея пошевелиться. Он смотрел на блистер с таблетками, как на змею. Он знал, что это его приговор.

Тэхён медленно подошел к столику. Он взял таблетки двумя пальцами, словно что-то мерзкое.

– Заботливые какие, – прошипел он. – Переживают за тебя. Особенно Юнги-хён. Он с тебя глаз не сводил весь вечер. Смотрел, как на икону. Как на свою собственность, которую у него украли.

– Это не так, – прошептал Чонгук. – Он просто видел, что мне плохо.

– Плохо? – Тэхён злобно рассмеялся. Он швырнул таблетки в стену. – Тебе сейчас станет по-настоящему плохо. Ты меня унизил. Ты выставил меня монстром в его глазах. Ты сидел здесь, жалкий, больной, и он смотрел на тебя и думал, какой я никчемный альфа, что довел своего омегу до такого состояния. Ты опозорил меня, Чонгук.

– Я не виноват, – слезы выступили на глазах Чонгука. Он попытался встать, но ноги не держали. – Я не просил их приходить. Я не хотел этого.

– Не хотел? А выглядело так, будто ты наслаждаешься его вниманием! – Тэхён сорвался на крик. Он подошел к Чонгуку и рывком поднял его с дивана. – Ты жалеешь, да? Жалеешь, что не с ним? Думаешь, он бы о тебе заботился лучше?

Он потащил его из гостиной. Чонгук почти не сопротивлялся, он был слишком слаб. Он лишь мотал головой, шепча: «Нет… нет…»

Тэхён затащил его в свой кабинет – просторную, темную комнату с огромным дубовым столом. Он толкнул Чонгука так, что тот упал на колени посреди комнаты.

– Ты будешь наказан, – сказал Тэхён холодно, подходя к шкафу. – За свой жалкий вид. За его взгляд. За то, что посмел принять от них помощь.

Он открыл ящик стола и достал его. Сложенный вдвое, толстый кожаный ремень.

При виде ремня Чонгук затрясся. Он не видел его с тех пор, как забеременел. Он думал, что этот кошмар закончился.

– Тэхён, нет, – заскулил он, отползая назад. – Пожалуйста, не надо. Я болен. Я умру.

– Не умрешь. Станешь шелковым, – Тэхён медленно развернул ремень. Щелчок пряжки эхом отозвался в тишине. – Я научу тебя, как нужно выглядеть, когда в моем доме гости. Я выбью из тебя эту жалкую мину.

– Я не виноват! – закричал Чонгук, и его крик перешел в кашель. Он задыхался от жара и ужаса. – Это он смотрел! Не я! Я не делал ничего!

– Ты существуешь. Этого достаточно, – отрезал Тэхён. Он подошел и навис над ним. – Ты спровоцировал его своим видом. Ты – причина моего унижения.

– Пожалуйста…

– Хватит скулить. Это недостойно.

Тэхён смотрел на него сверху вниз с холодным презрением. В его глазах не было ярости. Была методичная, расчетливая жестокость. Он не собирался срывать злость. Он собирался преподать урок.

– Ляг на пол, – приказал он.

Чонгук замер, глядя на него снизу вверх.

– Что?

– Я сказал, ляг на пол. На живот. И достойно прими наказание.

Достойно. Это слово, произнесенное им, было самым страшным оскорблением. Он хотел не просто причинить боль. Он хотел уничтожить остатки его воли, заставить его участвовать в собственном унижении.

– Я не буду, – прошептал Чонгук. Это была последняя искра бунта, зажженная отчаянием.

– Будешь.

Тэхён схватил его за волосы и с силой прижал к полу. Чонгук вскрикнул, ударившись щекой о холодный паркет. Он попытался вырваться, но жар отнял у него все силы. Он был слаб, как котенок.

– Либо ты ляжешь сам, либо я сделаю это силой. И тогда будет вдвое больнее, – прошипел Тэхён ему в ухо.

Чонгук зарыдал. Бессильно, сломленно. Он понял, что выбора нет. Он проиграл еще до начала боя. Медленно, унизительно, он перевернулся на живот и распластался на полу, уткнувшись лицом в дорогой персидский ковер. Он зажмурился, вцепившись пальцами в ворс.

– Вот так. Хороший мальчик, – голос Тэхёна звучал удовлетворенно. – Теперь ты готов.

Чонгук услышал свист воздуха. И в следующую секунду его спину обожгло огнем. Боль была такой острой, такой неожиданной, что он выгнулся дугой, из горла вырвался сдавленный стон. Шелковая пижама не защищала. Кожа ремня впивалась в горячую от температуры кожу, оставляя мгновенно вспухающие багровые полосы.

Второй удар. Третий.

Он бил методично, не торопясь. По спине, по ягодицам, по ногам. Он не произносил ни слова. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только свистом ремня, глухими ударами и сдавленными всхлипами Чонгука.

Чонгук кусал губы до крови, чтобы не закричать. Он не хотел доставлять ему это удовольствие. Его сознание начало отключаться, уходить в спасительную серую мглу. Он больше не был здесь, в этом кабинете, на этом полу. Он был далеко. В детской. Он сидел в кресле-качалке и держал на руках Джунвона. Он пел ему колыбельную. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал. Про маленького зайку, которого оставила мама под кустом. Но его никто не съел. Его нашли и спасли.

Сквозь туман он слышал удары, чувствовал, как боль разрывает его тело, но это было где-то далеко, не с ним. С ним был только Джунвон. Его теплое тельце. Его молочный запах. Его холодное, но такое родное солнце.

Он не знал, сколько это продолжалось. В какой-то момент удары прекратились.

Тэхён тяжело дышал. Он постоял над ним еще немного, а потом бросил ремень на стол.

– Надеюсь, урок усвоен, – сказал он холодно. – В следующий раз, когда мой хён решит навестить нас, ты будешь сиять, как начищенный самовар. Даже если будешь при смерти.

Он вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Чонгук остался лежать на полу. Он не двигался. Он не плакал. Он просто лежал, и по его щекам текли беззвучные слезы. Тело горело огнем – от жара и от ударов. Но внутри была ледяная пустота.

Достоинство. Он приказал ему принять наказание достойно.

И Чонгук вдруг понял, что такое достоинство пепла. Это когда тебя сожгли дотла, когда от тебя не осталось ничего, кроме горстки серой пыли. И эту пыль уже нельзя унизить. Ее нельзя сломать. Ей уже не больно. Она просто есть. Она лежит и ждет, когда поднимется ветер.

Он лежал на полу в кабинете своего мучителя, и в нем не было ни ненависти, ни страха, ни желания умереть. В нем не было ничего. Он был пеплом.

Очень медленно, превозмогая боль, которая разрывала его на части, он начал двигаться. Он не мог встать. Он пополз. На четвереньках, как подбитое животное. Из кабинета, через темный коридор, вверх по лестнице. Каждая ступенька была пыткой. Но он полз. Упрямо, методично, не издавая ни звука.

Его вела одна-единственная мысль. Одна-единственная цель.

Он дополз до двери детской. Он толкнул ее и ввалился внутрь. Здесь пахло покоем. Пахло жизнью.

Он подполз к кроватке и из последних сил поднялся, цепляясь за ее прутья. Он посмотрел на своего сына. Джунвон спал, раскинув ручки. Его грудь мерно вздымалась. Он был в безопасности. Он был в порядке.

Чонгук смотрел на него, и ледяная пустота внутри начала отступать. Он опустился на пол рядом с кроваткой, прислонился к ней лбом. Он протянул руку через прутья и коснулся своими разбитыми, дрожащими пальцами теплой ручки сына.

Он не будет ждать ветра. Он сам станет ветром. Он не знал как. Он не знал когда. Но он вынесет отсюда свой свет. Свое холодное солнце. Даже если для этого ему придется сгореть еще раз. До самого последнего атома.