← Назад к обзору

почему не я

Прах к праху

Уголек ненависти, тлевший под слоем пепла, не разгорелся в пожар. Он дал лишь одну-единственную, отчаянную искру, которая осветила Чонгуку путь. Путь из ада. Или, как он наивно полагал, в сторону спасения.

Окно возможностей открылось неожиданно. Тэхён, получив какой-то выгодный контракт, должен был улететь на два дня в Пусан. Он уезжал в приподнятом настроении, почти благодушный. На прощание он небрежно бросил Чонгуку пачку денег на стол.

– Это на еду. И не вздумай выходить. Дверь я запру снаружи. Камеры работают. Попытаешься сбежать – найду и сломаю тебе ноги. Понял?

Чонгук молча кивнул, не поднимая глаз. Он ждал, когда за альфой захлопнется дверь. Когда звук его машины затихнет вдали.

И тогда он начал действовать. Не было ни страха, ни паники. Лишь холодная, звенящая пустота внутри и четкий план в голове. Камеры. Он знал, где они. Одна в гостиной, одна в коридоре. Слепых зон было мало, но они были. Ванная. И его собственная комната, которую Тэхён считал достаточно надежной тюрьмой.

Он не пытался взломать дверь. Он сделал то, чего Тэхён от него никак не ожидал. Он разбил окно. Не в гостиной, где это было бы сразу заметно. А в своей маленькой комнате на втором этаже. Он обмотал руку полотенцем, несколько раз ударил в угол рамы ножкой стула. Стекло с тихим треском пошло паутиной, а потом с глухим звоном посыпалось наружу, на мягкую траву газона. Звук был не громче, чем стук его собственного сердца.

Он вылез через окно, стараясь не порезаться об острые края. Боль в ребрах и спине отзывалась на каждое движение, но он ее игнорировал. Спрыгнув на землю, он приземлился на удивление мягко. Свобода пахла влажной землей и прелыми листьями.

Первым делом – больница. Не та, что была рядом с домом. Другая, на противоположном конце города. Он поймал такси, пряча лицо в воротнике старой толстовки. Всю дорогу он сидел, вцепившись в пачку денег, оставленную Тэхёном. Ирония судьбы. Его тюремщик сам оплатил ему побег.

В травмпункте на него посмотрели с профессиональным сочувствием и нескрываемым любопытством. Молодой, бледный омега, весь в синяках, с порезом на щеке. Врач, пожилой альфа с уставшими глазами, задавал вопросы тихо, без нажима.

– Упал с лестницы?

Чонгук молча покачал головой.

– Муж?

Он кивнул.

Врач тяжело вздохнул. Он видел такое сотни раз.

– Будем фиксировать?

– Да, – голос Чонгука был твердым. – Мне нужна справка. Для суда.

Врач удивленно поднял на него глаза. В них промелькнуло уважение. Он сделал все, как просил Чонгук. Рентген показал трещины в двух ребрах. Множественные ушибы мягких тканей. Гематомы разной степени давности. Каждая травма была запротоколирована, сфотографирована, описана сухим медицинским языком, который был страшнее любых криков.

– Вы беременны, – констатировал врач, изучая его анализы. – Срок около четырнадцати недель. Знаете, что в вашем состоянии любой стресс, любая травма…

– Знаю, – перебил его Чонгук. – Именно поэтому я здесь.

Он вышел из больницы с драгоценной папкой в руках. Это был его щит. Его меч. Его единственный шанс. Он не вернулся домой. Он снял крошечную комнату в дешевом мотеле на окраине и провел там остаток дня, готовясь к главной битве своей жизни. Он нашел в интернете адрес суда по семейным делам и имя адвоката, специализирующегося на защите омег.

***

Зал суда был холодным и безликим. Светло-серые стены, казенная мебель, высокий стол, за которым сидел судья – грузный, седовласый альфа с непроницаемым лицом. Воздух пах пылью, полиролью и полным безразличием к человеческим трагедиям.

Чонгук сидел рядом со своим адвокатом, молодым омегой с горящими глазами, который взялся за его дело почти бесплатно, из чистого идеализма. Чонгук был одет в простую, но чистую одежду, которую успел купить. Он старался выглядеть не жертвой, а человеком, требующим справедливости.

Напротив сидел Тэхён. В идеально скроенном темном костюме, с безупречной укладкой. Рядом с ним – лощеный, дорогой адвокат-альфа. Тэхён не смотрел на Чонгука. Он смотрел на судью с выражением сдержанного беспокойства и скорби. Он играл роль оскорбленного, непонятого мужа, чей любимый омега вдруг сошел с ума.

Слушание началось. Адвокат Чонгука говорил четко и убедительно. Он рассказывал о систематических побоях, о психологическом насилии, о незаконном удержании. Он выложил на стол судьи фотографии, сделанные в больнице. Уродливые, фиолетово-желтые синяки. Порез на щеке. Он зачитал медицинское заключение. Трещины в ребрах. Угроза прерывания беременности.

Когда пришла очередь Чонгука, он встал. Ноги дрожали, но он заставил себя стоять прямо.

– Ваша честь, – начал он, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. – Я не прошу наказать его. Я прошу лишь дать мне право уйти. Дать мне возможность родить моего ребенка в безопасности. Вдали от человека, который превратил мою жизнь в ад.

Он говорил. Он рассказывал о разбитой кружке, о ночах, полных ужаса, о страхе, который стал его второй кожей. Он не плакал. Он говорил сухо, почти отстраненно, как будто рассказывал чужую историю.

Судья слушал его, не меняя выражения лица. Затем он обратился к Тэхёну.

– Что вы можете сказать по этому поводу, господин Ким?

Тэхён встал. Он посмотрел на судью с глубокой, искренней печалью.

– Ваша честь, я разбит. Я не знаю, что сказать. Мой омега… мой любимый Чонгук… он переживает тяжелый период. Несколько месяцев назад нас покинул его близкий друг, другой омега, что стало для него большим ударом. Он замкнулся в себе. А потом беременность… Гормоны, перепады настроения. Он стал… нестабилен.

Он сделал паузу, тяжело вздохнув.

– Да, я не отрицаю, между нами были ссоры. Я пытался удержать его дома, потому что он мог навредить себе. В тот день, когда он сбежал, он разбил мою любимую кружку и в истерике пытался порезаться осколками. Я пытался его остановить. Возможно, я был слишком груб, я признаю это. Я был в панике. Я боялся за него, за нашего ребенка. – Он посмотрел на Чонгука, и в его глазах стояли слезы. – Чонгук-а, прости меня. Я люблю тебя. Я просто хочу, чтобы наша семья была вместе. Я обещаю, мы пойдем к лучшим врачам, к психологам. Мы все наладим.

Это была чудовищная, виртуозная ложь. Чонгук смотрел на него, и его мир рушился во второй раз. Он видел, как меняется выражение лица судьи. Безразличие сменилось пониманием. Отеческим, альфьим пониманием.

– Ваш омега беременен, – констатировал судья, обращаясь к Тэхёну.

– Да, ваша честь. Я с нетерпением жду нашего первенца.

– Семья – это святое, господин Ким. Особенно в такой период. Омеги бывают эмоциональны. Задача альфы – проявить твердость и терпение.

Судья перевел взгляд на Чонгука. Холодный, оценивающий взгляд.

– Иск отклонить, – произнес он ровным голосом, словно речь шла о штрафе за парковку. – Дело закрыть за отсутствием весомых доказательств преднамеренного насилия. Действия альфы признать оправданными в рамках попытки удержать эмоционально нестабильного омегу и предотвратить вред, который тот мог нанести себе и будущему ребенку. Истцу, Чон Чонгуку, предписывается вернуться в дом своего альфы. Альфе, Ким Тэхёну, рекомендуется проявить снисхождение и обеспечить омеге должный уход и покой.

Молоток стукнул. Один раз. Глухо. Окончательно.

Чонгук не сразу понял, что произошло. Он смотрел на судью, потом на своего адвоката, который сидел с каменным лицом, потом на Тэхёна, который сдержанно кивнул судье.

Вернуться в дом своего альфы.

Эта фраза взорвалась в его сознании. Нет. Нет. Этого не может быть. Он все сделал правильно. Он принес доказательства. Он боролся.

– Нет… – прошептал он. Он сделал шаг вперед. – Ваша честь, пожалуйста… Вы не можете…

– Решение принято, – отрезал судья, поднимаясь. – Заседание окончено.

Он развернулся и ушел.

Мир исчез. Остался только гул в ушах и лицо Тэхёна, на котором больше не было скорби. Только холодный, ледяной триумф.

– Нет! – закричал Чонгук. Он бросился к пустому судейскому столу, но его остановил пристав. – Пожалуйста! Умоляю! Он убьет меня!

Он упал на колени. Прямо там, на холодном полу зала суда. Он больше не был борцом. Он снова стал тем, кем был всегда. Жертвой.

– Пожалуйста… помилуйте… – рыдал он, цепляясь за штанину пристава. – Не отправляйте меня обратно… Я не могу… Умоляю…

Пристав брезгливо отцепил его руки. Адвокат Тэхёна что-то говорил своему клиенту, тот кивал, не сводя с Чонгука насмешливого взгляда.

Его собственный адвокат подошел и помог ему подняться.

– Чонгук, все кончено. Мы ничего не можем сделать.

Все кончено. Он проиграл.

Его вывели из зала суда в полуобморочном состоянии. Он шел, не разбирая дороги, поддерживаемый под руку своим адвокатом. Он вышел из душного здания суда на улицу, и яркий солнечный свет ослепил его.

И тогда он увидел их.

Они стояли у черного седана, припаркованного через дорогу. Юнги и Чимин. Юнги был в темном пальто, несмотря на теплый день, его лицо было мрачнее тучи. Чимин, бледный, с красными от слез глазами, кутался в кашемировый кардиган. Они смотрели прямо на него.

Вслед за ним из здания вышел Тэхён. Он тоже увидел их и остановился. На его губах заиграла победная улыбка.

Чонгук оттолкнул руку адвоката и, шатаясь, сделал шаг им навстречу.

– Юнги… – прохрипел он.

Он перешел дорогу, не глядя по сторонам. Машины сигналили, но он их не слышал. Он остановился в нескольких шагах от них.

– Юнги, – повторил он, протягивая к нему руку. – Ты же ждал. Ты говорил… Ты говорил, что ждешь, когда я пойму. Я понял. Я все понял. Забери меня. Пожалуйста.

Он смотрел на альфу, и в его глазах была последняя, отчаянная надежда этого мира.

Юнги смотрел на него в ответ. В его взгляде была такая мука, такая ярость и такое бессилие, что Чонгуку стало страшно. Он видел, как сжались его кулаки, как напряглась челюсть. Но он молчал.

– Почему ты молчишь? – шептал Чонгук. – Скажи что-нибудь!

Сзади подошел Тэхён. Он встал рядом с Чонгуком, властно положив ему руку на плечо.

– Он молчит, потому что не может ничего сделать, – сказал Тэхён спокойно и насмешливо. – Суд решил. Ты – мой. И даже всесильный Мин Юнги не может пойти против закона. Правда, хён?

Юнги не ответил. Он просто смотрел на руку Тэхёна на плече Чонгука, и его запах кофе и мяты стал горьким, как яд.

Надежда умерла. Чонгук медленно опустил руку. Его взгляд метнулся к Чимину. Тот стоял, прижав ладонь ко рту, и его трясло.

И тогда отчаяние Чонгука переродилось в нечто иное. В горькую, ледяную ярость. Он сделал шаг к Чимину. Юнги инстинктивно заслонил его, но Чонгук просто обошел его.

– Чимин, – сказал он тихо, но каждое слово было как удар хлыста. – Посмотри на меня.

Чимин поднял на него заплаканные глаза.

– Я сделал это ради тебя, – сказал Чонгук, указывая на себя, на свое избитое тело, на свой сломленный дух. – Я остался в этом аду, чтобы ты мог жить в своем раю. Я отдал тебе свое счастье. Свою единственную надежду. Я отдал тебе его, – он кивнул в сторону Юнги. – Я заплатил за твое спокойствие своей кровью.

Он подошел вплотную и упал перед Чимином на колени. Второй раз за этот день.

– Теперь твоя очередь платить, – прошептал он, глядя на него снизу вверх. – Ты мне должен. Ты должен защитить меня. Уговори его. Заставь его. Сделай что-нибудь! Ты не можешь просто стоять и смотреть! Ты не можешь!

Чимин отшатнулся, как от удара. Его лицо исказилось от ужаса и вины. Он смотрел на Чонгука, стоящего на коленях, на торжествующего Тэхёна за его спиной, на окаменевшего Юнги. Он видел эту картину, и она была слишком уродливой, слишком страшной. Он не был бойцом. Он был цветком, который умел расти только в теплице. А сейчас его вынесли на мороз.

– Я… я… – пролепетал он.

– Чимин, пойдем, – глухо сказал Юнги. Он взял его за руку.

– Нет! – закричал Чонгук, цепляясь за подол кардигана Чимина. – Не уходи! Не бросай меня!

Чимин вырвал свою руку. Он не мог этого вынести. Он просто не мог. Он развернулся и почти бегом бросился к машине.

Юнги бросил на Чонгука последний, полный невыразимой боли взгляд. «Прости», – прочитал Чонгук в его глазах. А потом он тоже развернулся и пошел к машине, чтобы усадить туда рыдающего Чимина. Чтобы защитить его. Снова.

Они предали его. Оба.

Чонгук остался стоять на коленях на асфальте. Он смотрел, как черный седан отъезжает от тротуара и растворяется в потоке машин. Он смотрел, пока он не превратился в точку.

Он не слышал, как Тэхён рассмеялся. Он не чувствовал, как тот грубо поднял его на ноги.

– Ну что, убедился? – сказал Тэхён ему на ухо, и его дыхание было горячим и противным. – Никому ты не нужен. Кроме меня. Поехали домой, моя вещь. Нас ждет серьезный разговор.

***

Дома был ад. Но это был новый, усовершенствованный ад, который Тэхён приготовил специально по случаю своего триумфа.

Он не бил его сразу. Он заставил его снять уличную одежду и переодеться в домашнюю. Он заставил его подать ему ужин, который Чонгук не готовил. Тэхён заказал его из дорогого ресторана.

Он ел медленно, со вкусом, рассказывая Чонгуку, стоящему у стены, как идиотично тот выглядел в суде.

– Ты стоял там, такой жалкий, такой смешной. «Ваша честь, он меня бьет». Думал, кто-то поверит омеге, который предал своего альфу? Ты опозорил меня, Чонгук. Опозорил мою фамилию.

Когда он закончил есть, он пододвинул к себе тарелку.

– А теперь ты будешь есть. С пола. Как собака, которая нагадила на ковер.

Чонгук смотрел на него пустыми глазами.

– Я не буду.

Это было первое «нет», которое он сказал ему за долгое время.

Тэхён удивленно поднял бровь. А потом улыбнулся.

– Не будешь? Хорошо.

Он встал, взял тарелку и вывалил ее содержимое на пол. Ризотто с морепродуктами смешалось с пылью.

– Тогда будешь голодать. До тех пор, пока не научишься ценить мою доброту.

Он запер его в его комнате. Без еды и воды. Прошли сутки. Чонгук лежал на кровати и смотрел в потолок. Он ничего не чувствовал. Ни голода, ни жажды. Только тупую, ноющую боль в животе.

На вторые сутки Тэхён открыл дверь. Он принес стакан воды.

– Передумал?

Чонгук молча смотрел на него.

– Как хочешь.

Тэхён вылил воду на пол.

На третьи сутки Чонгук уже почти не мог встать. Голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна. Боль в животе стала острой, режущей.

Вечером Тэхён снова вошел. Он выглядел раздраженным. Его игра в голодовку ему надоела.

– Вставай, – приказал он.

Чонгук не пошевелился.

– Я сказал, вставай!

Тэхён подошел и рывком поднял его с кровати. Чонгук вскрикнул, когда острая боль пронзила низ живота. Он согнулся пополам.

– Что с тобой? – безразлично спросил Тэхён.

– Живот… болит…

И тут Чонгук почувствовал это. Теплую, липкую влагу, потекшую по его ногам. Он опустил взгляд. На светлых пижамных штанах расплывалось темное, красное пятно.

Он не закричал. Он просто посмотрел на Тэхёна глазами, полными такого ужаса, что даже альфа на мгновение растерялся.

– Кровь? – он посмотрел на пятно, потом на лицо Чонгука. И в его глазах впервые за долгое время мелькнул страх. Не за Чонгука. За ребенка. За свой трофей.

– Нет… – прошептал он, скорее себе, чем Чонгуку. – Нет, ты не можешь…

Чонгук почувствовал новый спазм, еще более сильный. Он сполз по руке Тэхёна на пол, теряя сознание. Последнее, что он видел, было паническое лицо Тэхёна, который метался по комнате с телефоном в руке, крича в трубку: «Врача! Быстро! Мой омега… у него кровотечение!»

Он не потерял ребенка. Не в этот раз. Врач, приехавший на дом, сделал укол, прописал постельный режим и строгие лекарства. Он назвал это «угрозой выкидыша» и строго-настрого запретил Чонгуку вставать, а Тэхёну – волновать его.

Тэхён превратился в идеального тюремщика-сиделку. Он сам приносил ему еду в постель, сам давал лекарства, следил, чтобы он не двигался. Он не бил его. Он даже не повышал на него голос. Он просто сидел в кресле в его комнате и смотрел на него. Часами. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.

Чонгук лежал, прикованный к постели. Он выжил. Ребенок выжил. Но он попал в новую, еще более страшную ловушку. Теперь он был не просто вещью. Он был хрупкой вазой, драгоценным инкубатором, который нужно было беречь до тех пор, пока он не выполнит свою функцию.

Он лежал, глядя в потолок, и ничего не чувствовал. Он прошел через суд, через предательство, через голод, через ад. И понял, что у ада есть еще одно, самое страшное дно. Дно, на котором ты еще жив, но уже мертв. Где тебя не бьют, но держат в клетке из мнимой заботы. Где твое тело берегут, чтобы потом уничтожить твою душу.

Он больше не ждал спасения. Он больше не верил в справедливость. Он больше не ненавидел.

Прах к праху.

Он стал пеплом. И даже ветер больше не мог его поднять.