← Назад к обзору

почему не я

Когда у ада кончается дно

Боль больше не была событием. Она стала фоном, состоянием, воздухом, которым он дышал. Чонгук лежал на холодном кафеле в ванной, свернувшись в клубок, и пытался сделать вдох, не издав ни звука. Каждое движение отзывалось тупой, разрывающей вспышкой в ребрах. Кажется, на этот раз Тэхён сломал одно. Или два. Какая, в сущности, разница?

Он потерял счет времени. Тэхён ушел, громко хлопнув дверью, еще несколько часов назад. Наверное, к друзьям, жаловаться на свою никчемную жизнь и никчемного омегу. А Чонгук лежал здесь, не в силах пошевелиться, и смотрел на узор на полу. Белая плитка, серые прожилки, похожие на трещины. Как его собственная жизнь.

Это случилось из-за недосоленного супа. Или из-за пыли на полке. Или просто потому, что сегодня вторник. Причины уже не имели значения. Тэхён больше не искал повода. Он просто брал то, что хотел – выход для своей ярости, и Чонгук был всегда под рукой.

Что-то изменилось сегодня. Раньше, после очередного избиения, он чувствовал лишь пустоту и желание исчезнуть. Сегодня к этому добавилось новое, странное ощущение. Легкая, но настойчивая тошнота, не связанная с болью. И головокружение, от которого мир плыл перед глазами, даже когда он лежал неподвижно. Он списал бы это на сотрясение, если бы оно не повторялось уже несколько недель. По утрам. После резких запахов. Или просто так.

Он медленно, превозмогая боль, перевернулся на спину. Его рука коснулась живота. Плоского, впалого живота. И вдруг, как вспышка молнии, как удар ледяной воды, пришло осознание. Запоздалое, нелепое, чудовищное в своей простоте.

Его последняя течка была… когда? Два, почти три месяца назад. Она прошла незаметно, смазанно. Тэхён был особенно жесток в те дни. А потом… потом ничего. Он был так поглощен болью и страхом, что даже не заметил, как его собственное тело перестало жить по привычному циклу.

Тошнота. Головокружение. Отсутствие течки.

Нет.

Нет, этого не может быть. Пожалуйста, только не это. Это было бы слишком жестоко даже для их персонального ада.

Чонгук сел, игнорируя протестующий крик в ребрах. Мир качнулся. Он дополз до унитаза, и его вырвало. Желчью. Больше в желудке ничего не было.

Он сидел на полу, дрожа всем телом, и смотрел на свои руки. Это наказание. Новое, изощренное наказание. За то, что он позволил этому случиться. За то, что не ушел. За то, что сдался.

И в этот момент что-то внутри него, что-то давно мертвое и погребенное под слоями боли и страха, вдруг шевельнулось. Это был не инстинкт самосохранения. Он давно атрофировался. Это был другой инстинкт. Древний, мощный, заложенный в самую его суть. Инстинкт защиты.

Не себя. Себя он уже похоронил.

Там, внутри, была крошечная, невинная жизнь. Искорка, зародившаяся в аду. И она не была ни в чем виновата. Она не заслуживала родиться здесь. Она не заслуживала Тэхёна в качестве отца.

Он должен был ее спасти.

Эта мысль была такой ясной и острой, что на мгновение перекрыла боль. Он должен. Он обязан.

Но как? Он был в ловушке. Без денег, без телефона, без сил.

Телефон. Тэхён разбил его телефон в тот день, когда звонил Чимин. Но… он не выбросил обломки. Чонгук, как покорный раб, собрал их и положил в ящик прикроватной тумбочки. Просто потому, что не знал, что еще с ними делать.

Он встал. Каждый шаг был пыткой. Он доковылял до своей комнаты, почти падая, и выдвинул ящик. Кусочки пластика, разбитый экран, аккумулятор. Он вытряхнул все на кровать. Руки тряслись так, что он едва мог собрать эту жалкую мозаику. Сим-карта. Она была цела.

Но куда ее вставить?

Телефон Тэхёна. Он иногда оставлял его на зарядке в гостиной.

Надежда, хрупкая и отчаянная, заставила его двигаться быстрее. Он прокрался в гостиную. Вот он. Лежит на журнальном столике, подключенный к сети. Чонгук бросил взгляд на дверь. Тэхён мог вернуться в любую минуту.

Он вытащил сим-карту Тэхёна, вставил свою. Пальцы не слушались, ломило все тело. Телефон включился. Список контактов. Он пролистал его, и сердце забилось, как сумасшедшее.

Кого он ищет? Юнги? Нет. Он не мог ему позвонить. Позвонить Юнги означало бы признать свое поражение. Признать, что он был глупцом. Признать, что он променял настоящее на фальшивку и теперь молит о спасении. Его гордость, даже ее жалкие ошметки, не позволяла этого сделать.

Чимин.

Он позвонит Чимину. Другу. Тому, ради чьего счастья он принес себя в жертву. Он не будет просить за себя. Он попросит за них.

Он нашел номер. Палец завис над кнопкой вызова. Что он скажет? «Привет, хён, у меня тут небольшие проблемы, мой альфа меня избивает, и кажется, я беременен, не мог бы ты меня забрать?»

Он горько усмехнулся. И нажал.

Гудки. Длинные, мучительные. Он уже решил, что Чимин не ответит, когда на том конце провода раздался сонный, но счастливый голос.

– Алло? Гуки? Что-то случилось? Сейчас же три часа ночи.

Три часа ночи. Чонгук потерял счет времени.

– Чимин-хён… – он попытался сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он откашлялся, морщась от боли в ребрах. – Хён…

– Чонгук? Что с твоим голосом? Ты плачешь? Что Тэхён сделал? – голос Чимина мгновенно стал встревоженным.

– Забери… – прошептал Чонгук, и плотина прорвалась. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с кровью из разбитой губы. – Пожалуйста, забери меня отсюда. Я больше не могу. Хён, он убьет меня. Пожалуйста…

Он говорил сбивчиво, захлебываясь слезами, не в силах выстроить связную фразу. Он просто повторял одно и то же, как мантру.

– Забери меня… пожалуйста… я не могу…

– Тихо, Гуки, тихо, дыши, – голос Чимина дрожал, но в нем появились стальные нотки. – Где он сейчас?

– Ушел… но он вернется. Он всегда возвращается.

– Мы едем. Слышишь меня, Чонгук? Мы уже едем. Просто продержись. Запри все двери. Спрячься. Не открывай ему. Ты слышишь?

Мы. Они приедут вместе. От этой мысли стало одновременно и легче, и страшнее.

– Я… я не могу. У меня нет ключей, – пролепетал Чонгук. – Он запер меня.

На том конце провода наступила страшная тишина. А потом Чонгук услышал другой голос. Холодный, низкий, пробирающий до костей даже через динамик телефона.

– Чонгук. Это Юнги. Где болит?

Вопрос был таким неожиданным, таким конкретным, что Чонгук растерялся.

– Везде… – прошептал он.

– Конкретнее. Голова. Живот.

– Ребра… слева. Трудно дышать. И… тошнит.

– Понял. Слушай меня внимательно, – голос Юнги был как скальпель – острый, точный, не допускающий возражений. – Иди в ванную. Набери как можно больше воды, если он попытается ворваться. Забаррикадируй дверь, чем сможешь. Не выходи, пока не услышишь мой голос за дверью. Ты меня понял?

– Да.

– Мы будем через сорок минут.

Звонок оборвался.

Сорок минут. Целая вечность. Или всего лишь мгновение до того, как вернется Тэхён.

Чонгук вытащил свою сим-карту, вставил обратно тэхёновскую и положил телефон на место. Он двигался как во сне. Ванная. Вода. Баррикада. Он сделал все, как велел Юнги. Задвинул дверь маленьким комодом для белья, набрал полную ванну холодной воды. А потом сел на пол, обняв колени, и стал ждать.

***

Юнги вел машину, как сумасшедший. Он гнал по ночному Сеулу, игнорируя светофоры и скоростные ограничения. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел бледный как полотно Чимин и беззвучно плакал, прижимая к губам телефон.

Когда раздался звонок, они спали. Юнги проснулся от того, что Чимин сел в кровати. Он слышал обрывки фраз, слышал, как голос его омеги из сонного превратился в испуганный. А потом он услышал плач. Не свой, Чимина. А другой. Тот самый, который преследовал его в кошмарах. Сдавленный, сломленный, отчаянный плач Чонгука.

Он вырвал телефон из рук Чимина. То, что он услышал, заставило кровь застыть в жилах. «Он запер меня».

Его самый страшный кошмар оказался детской сказкой по сравнению с реальностью. Он оставил Чонгука в аду, наивно полагая, что тот, дойдя до дна, оттолкнется и выплывет. Но он не учел одного. У ада, который создал Тэхён, не было дна.

– Он говорил, что у них все хорошо, – шептал Чимин, глядя в окно невидящим взглядом. – Он лгал мне. Все это время. А я… я был так счастлив. Я рассказывал ему о нашем счастье, пока он умирал там в одиночестве. Боже, Юнги, что я наделал?

– Ты ни в чем не виноват, – жестко ответил Юнги, хотя каждое слово Чимина о его счастье отдавалось в его собственном сердце чувством вины. – Виноват я. Я должен был забрать его сразу.

– Но он сам попросил…

– Плевать, что он попросил! – рыкнул Юнги, ударив по рулю. – Он – омега, который всю жизнь провел в тени ублюдка, считая это любовью! Он не знает, как просить о помощи для себя! Он умеет только жертвовать! А я, идиот, играл с ним в благородство и жестокие уроки!

Он ненавидел себя в этот момент больше, чем Тэхёна. Он ненавидел свою холодность, свою гордость, свою дурацкую веру в то, что боль может исцелить. Боль может только калечить. И он позволил искалечить самое дорогое, что у него было.

Они подъехали к дому. В окнах было темно, кроме одного – в ванной на втором этаже горел тусклый свет.

– Сиди в машине, – приказал Юнги.

– Нет! – Чимин посмотрел на него глазами, полными слез и решимости. – Я иду с тобой. Я должен.

Юнги не стал спорить.

Дверь была заперта. Юнги нажал на звонок. Тишина. Он нажал еще раз. Потом начал колотить в дверь кулаком.

– Тэхён! Открой, ублюдок! Я знаю, что ты там!

Тишина.

– Ломай, – тихо сказал Чимин.

Юнги посмотрел на него. В нежном, светлом омеге проснулось что-то темное и яростное. Юнги кивнул. Он отошел на пару шагов, разбежался и ударил плечом в дверь рядом с замком. Дерево затрещало. Второй удар. Дверь с грохотом распахнулась.

В доме было тихо и темно. Пахло алкоголем и… страхом. Юнги шагнул внутрь, Чимин – за ним.

– Чонгук! – позвал Юнги. Его голос эхом разнесся по дому.

Тишина.

– Он сказал, что в ванной, – прошептал Чимин.

Они бросились наверх. Дверь в ванную была заблокирована изнутри.

– Чонгук! Это я, Юнги! Открой!

Из-за двери послышалась какая-то возня, скрежет. Потом щелкнул замок. Дверь приоткрылась.

То, что они увидели, заставило Чимина вскрикнуть и зажать рот рукой.

В тусклом свете стоял Чонгук. Это была лишь тень того омеги, которого они знали. Невероятно худой, в какой-то рваной, грязной одежде, с огромными, пустыми глазами на мертвенно-бледном лице. Его губа была разбита, на скуле темнел свежий, уродливый синяк. Он смотрел на них так, будто не верил, что они настоящие.

– Юнги… – прошептал он и покачнулся.

Юнги подхватил его в тот самый момент, когда его ноги подкосились. Он был почти невесомым. Альфа прижал его к себе, и его накрыла волна неконтролируемой ярости. От Чонгука пахло болью, кровью и застарелым страхом. Его собственный запах – кофе и мяты – окутал омегу, пытаясь защитить, успокоить, отогреть.

– Я здесь, – прошептал он ему в волосы. – Я здесь. Теперь все будет хорошо.

Чимин подошел к ним, его плечи сотрясались от рыданий. Он протянул руку и коснулся щеки Чонгука.

– Гуки… прости меня… прости…

И в этот момент в конце коридора вспыхнул свет. На пороге спальни стоял Тэхён. Заспанный, злой, в одних боксерах.

– Какого черта здесь происходит? – прорычал он. А потом увидел сцену в ванной. Юнги, обнимающий Чонгука. Чимин, стоящий рядом. Его лицо исказилось. – Ты… Ты позвал их?

Он посмотрел на Чонгука, который вжался в Юнги, и его взгляд стал убийственным.

– Я же сказал тебе сидеть тихо, тварь.

– Заткнись, – ледяным тоном произнес Юнги, не отпуская Чонгука. Он медленно выпрямился, заслоняя его собой. – Мы уходим. И он уходит с нами.

Тэхён расхохотался. Злым, безумным смехом.

– Уходит? Он? Никуда он не уйдет. Он – моя собственность.

– Он не вещь, – прошипел Чимин, делая шаг вперед. – Ты не имеешь на него права!

– О, а ты вдруг вспомнила о его существовании? – язвительно бросил Тэхён. – Где же ты была, когда он был нужен? Ах да, развлекалась с моим дорогим хёном. Так что не лезь. Это между нами.

– Между нами все кончено, – сказал Юнги. – Я забираю его. И если ты попытаешься меня остановить, я тебя убью.

– Попробуй, – оскалился Тэхён. – Но я бы на твоем месте не торопился. У меня есть кое-что, что заставит вас всех передумать. Кое-что, что делает его моим. Навсегда.

Он подошел к Чонгуку, который дрожал за спиной Юнги, и грубо схватил его за подбородок.

– Ты в последнее время какой-то бледный, тошнит тебя по утрам, – прошипел он. – Совсем как моя мать, когда была беременна сестрой. Ты ведь не думал, что я не замечу?

Юнги и Чимин замерли. Воздух в коридоре, казалось, превратился в камень.

– Что… что ты сказал? – пролепетал Чимин.

Тэхён не ответил ему. Он смотрел прямо на Чонгука, который побелел еще сильнее, если это вообще было возможно.

– Ну же, скажи им, – издевательски протянул Тэхён. – Поделись радостной новостью.

Чонгук молчал, его глаза наполнились ужасом. Он смотрел на Юнги, и в его взгляде была отчаянная мольба.

И тогда, в этой звенящей тишине, он произнес это сам. Не потому, что хотел. А потому, что это был его единственный, последний, отчаянный щит.

– Я беременен, – выдохнул он, и эти слова прозвучали как приговор.

Тишина взорвалась.

Первым пришел в себя Чимин. Его стон был полон такой боли и ужаса, что, казалось, мог бы расколоть стены. Он осел на пол, закрыв лицо руками. Его рай рухнул, погребая его под своими обломками.

Юнги не шелохнулся. Он просто смотрел на Тэхёна, и если бы взглядом можно было убивать, тот бы уже обратился в пепел. Внутри альфы бушевал ледяной арктический шторм, способный заморозить ад. Все встало на свои места. Тошнота. Сломанные ребра. Его вопрос «болит ли живот». Он даже не мог представить, какую боль испытывал Чонгук. Его вина, его чудовищная, непростительная вина ударила по нему с силой товарного поезда.

– Вот видишь, – торжествующе произнес Тэхён, обводя их взглядом. – Теперь он мой вдвойне. У него внутри мой ребенок. Мой наследник. И ни один закон, ни один альфа не отнимет у меня беременного омегу. Даже ты, хён.

Он перевел взгляд на Чимина, который рыдал на полу.

– Я бы променял его на тебя в любой другой день, Чимин-а. Но не сегодня. Сегодня он стал гораздо ценнее. Он – гарантия того, что я не останусь один. Он – мой трофей. Моя победа над тобой, Юнги.

Юнги сделал шаг вперед. Его феромоны, обычно холодные и сдержанные, хлынули наружу, заполняя пространство запахом озона перед грозой и смертельного холода.

– Ты его не получишь.

– Уже получил, – усмехнулся Тэхён, притягивая Чонгука к себе и кладя руку на его живот. Чонгук вздрогнул, как от удара. – Он носит моего ребенка. Он будет жить в моем доме. И он родит моего ребенка. А вы… вы можете приходить в гости. Навещать. Я не монстр.

Это было хуже, чем ярость. Это была холодная, расчетливая, собственническая жестокость. Тэхён нашел слабое место Чонгука, его ахиллесову пяту, и теперь держал его на поводке, который нельзя было разорвать.

– Убирайтесь, – сказал Тэхён, его голос стал спокойным и властным. – Представление окончено. Мой омега устал, ему нужно отдыхать.

Он буквально тащил сопротивляющегося, но слишком слабого Чонгука в спальню. Чонгук смотрел через плечо на Юнги, и в его глазах не было ничего, кроме бездонного, всепоглощающего отчаяния. Это был безмолвный крик о помощи, который никто не мог услышать.

Юнги застыл на месте, парализованный. Он мог убить Тэхёна здесь и сейчас. Но что потом? Чонгук, беременный, травмированный, останется один, и его затаскают по судам и опекунским советам. Тэхён был прав. Закон, каким бы уродливым он ни был, был на его стороне.

Дверь спальни захлопнулась. Щелкнул замок.

Юнги остался стоять в полутемном коридоре. Рядом с ним на полу рыдал Чимин. А из-за закрытой двери не доносилось ни звука.

Он проиграл. Не Тэхёну. Он проиграл своей собственной гордости, своему промедлению, своему дурацкому плану. Он позволил аду разрастись до таких размеров, что у него больше не было дна.

Но он не ушел. Он подошел к двери спальни и сел на пол, прислонившись к ней спиной. Он будет здесь. Он не оставит его одного, даже если их разделяет эта проклятая дверь. Он будет слушать его дыхание, его тишину, его боль.

Война не была окончена. Она только что перешла в новую, куда более страшную фазу. И Юнги клялся себе, что выиграет ее. Даже если для этого ему придется сжечь дотла весь этот мир, вместе с его законами, правилами и фальшивым раем. Он вернет свой алмаз. Даже если для этого придется вырвать его из самого сердца преисподней.