← Назад к обзору

почему не я

Прах к праху

Дверь спальни захлопнулась, и щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине коридора как выстрел. Для Юнги и Чимина этот звук ознаменовал конец битвы. Для Чонгука он стал началом казни.

Он стоял посреди комнаты, не смея пошевелиться, пока Тэхён, все еще обнаженный по пояс, медленно поворачивался к нему. Триумф на лице альфы был страшнее любой ярости. Это был триумф охотника, загнавшего добычу в капкан, из которого нет выхода. Он не спешил. Он наслаждался моментом, впитывая каждой порой кожи ужас, исходящий от омеги.

– Ну что, – протянул он, делая шаг вперед. Чонгук инстинктивно отшатнулся назад, упираясь спиной в стену. – Доволен? Позвал своих спасителей? Поплакался им в жилетку?

Чонгук молчал, не в силах выдавить ни слова. Его взгляд был прикован к лицу Тэхёна, но видел он лишь пустоту. Мир сузился до этой комнаты, до запаха сандала, смешанного с потом и злостью, до этого хищного блеска в глазах.

– Думал, они заберут тебя? Думал, мой дорогой хён, который бросил тебя здесь гнить, вдруг прозреет и примчится на белом коне? – Тэхён усмехнулся, подходя вплотную. Он протянул руку и грубо сжал подбородок Чонгука, заставляя поднять голову. – Он проиграл. Вы все проиграли в тот самый момент, когда внутри тебя что-то зародилось. Моё.

Он произнес это слово – «моё» – с такой собственнической интонацией, что у Чонгука по спине пробежал ледяной холод. Это было не о ребенке. Это было о нем. Ребенок был лишь новым, самым прочным ошейником, который Тэхён с ликованием защелкнул на его шее.

– Пожалуйста… Тэхён… не надо, – прошептал Чонгук, когда пальцы альфы сжались сильнее.

– Не надо? – вкрадчиво переспросил Тэхён. – А чего не надо? Ты ведь нарушил правила. Ты позвал их. Ты пытался сбежать. За это полагается наказание. Или ты думал, что твое интересное положение дает тебе индульгенцию?

Он отпустил его подбородок, но тут же схватил за предплечье, с силой встряхивая.

– Наоборот, – прошипел он ему в самое ухо. – Это лишь усугубляет твою вину. Ты рисковал не только своей никчемной шкурой. Ты рисковал моим ребенком.

И в этот момент Чонгук понял. Ребенок не был его щитом. Он был оружием Тэхёна. Оружием против Юнги, против Чимина, и в первую очередь – против него самого.

– Я… я не буду больше, – залепетал он, чувствуя, как ноги подкашиваются от ужаса. – Клянусь, я больше никогда…

– Я тебе не верю.

Тэхён толкнул его на кровать. Чонгук упал на мягкое покрывало, которое показалось ему каменной плитой. Он тут же перекатился на бок, инстинктивно прикрывая живот руками. Этот жест, полный отчаяния и последней надежды на милосердие, вызвал у Тэхёна лишь приступ ярости.

– Убери руки! – рявкнул он.

Чонгук зажмурился, мотая головой.

– Пожалуйста… ради ребенка… не бей…

– Я сказал, убери руки! – прорычал Тэхён и сам сорвал его ладони с живота.

Первый удар пришелся по лицу. Голова мотнулась в сторону, и во рту появился привкус крови. В ушах зазвенело. Мир качнулся.

– Это чтобы ты не забывал, кто здесь хозяин.

Второй удар – ногой в бедро. Боль была острой, но далекой. Она тонула в океане страха.

– Это чтобы ты лучше думал, прежде чем бежать.

– Не надо… прошу… – шептал Чонгук, уже не понимая, слышит ли его кто-то. Его мир рассыпался на мириады острых, звенящих осколков. Щит, который он так отчаянно пытался выставить перед собой, оказался картонным. Тэхён бил не только его тело. Он целенаправленно, с холодным расчетом, бил по его последней надежде.

Он не трогал живот. В своей жестокости он был дьявольски расчетлив. Он знал, что физическая боль для Чонгука сейчас была ничем по сравнению с ужасом за ту жизнь, что была внутри. Он бил по ногам, по спине, по рукам, которые пытались защититься. Он оставлял синяки там, где их не будет видно под одеждой. Он превращал его тело в карту своей власти, доказывая, что может делать с ним все, что угодно, и никто, даже этот ребенок, ему не помеха.

– Ты – инкубатор, Чонгук, – выдохнул он, нависая над ним, когда у омеги уже не осталось сил даже на то, чтобы плакать. – Просто сосуд. И твоя единственная задача – выносить и родить. А до тех пор ты будешь делать то, что я скажу. Дышать, когда я позволю. И молчать. Понял?

Чонгук не ответил. Он лежал на кровати, свернувшись в клубок, и смотрел в одну точку на стене. Он больше ничего не чувствовал. Ни боли, ни страха. Только оглушающую, всепоглощающую пустоту. Словно внутри него что-то оборвалось, сгорело дотла, оставив лишь горстку серого пепла.

Прах к праху.

Тэхён постоял над ним еще мгновение, тяжело дыша, а потом, удовлетворенный произведенным эффектом, направился в душ.

Чонгук не шевелился. Он слышал шум воды, слышал, как Тэхён вернулся в комнату, оделся, бросил что-то на стул. Он слышал, как тот лег на свою половину кровати и почти мгновенно заснул, как будто ничего не произошло.

А Чонгук лежал и смотрел в темноту. Мир рухнул. Окончательно. Без надежды на восстановление. Он понял, что Юнги, сидящий за дверью, не был спасением. Он был свидетелем его позора. Он понял, что Чимин, рыдающий в машине, не был другом, которому можно было пожаловаться. Он был еще одной жертвой этого проклятого дома.

И он, Чонгук, был в самом центре этого ада, прикованный к нему цепью из плоти и крови. И выхода не было.

***

Прошел месяц. Жизнь превратилась в ритуал. Чонгук стал идеальным призраком. Он научился ходить бесшумно, дышать неслышно, существовать так, чтобы не привлекать к себе внимания. Его мир сузился до размеров дома, а его горизонт – до следующего приема пищи, который он должен был приготовить, и следующей ночи, которую он должен был пережить.

Тэхён почти не разговаривал с ним. Он отдавал приказы. Короткие, резкие, не терпящие возражений. «Принеси», «убери», «подай». Чонгук выполнял все беспрекословно. Он стал совершенным автоматом, лишенным воли и чувств.

Но страх никуда не делся. Он жил под кожей, в крови, в кончиках пальцев. Он заставлял его вздрагивать от каждого резкого звука, от тени, промелькнувшей в дверном проеме. Он боялся Тэхёна до дрожи в коленях, до тошноты, до спазмов в желудке. Любая мелочь могла спровоцировать взрыв. Неправильная температура кофе. Складка на рубашке. Пылинка на полке.

Каждый вечер, когда Тэхён уезжал развлекаться, Чонгук подходил к входной двери. Он не пытался ее открыть. Он знал, что она заперта. Он просто стоял в нескольких шагах, вслушиваясь в тишину. Иногда ему казалось, что он чувствует его. Холодный, мятный запах, просачивающийся сквозь щели. Присутствие Юнги за дверью стало такой же частью его реальности, как жестокость Тэхёна внутри. Это не давало надежды. Это было пыткой. Знать, что свобода так близко, всего в нескольких сантиметрах дерева и металла, и не иметь возможности до нее дотянуться. Он знал, что Юнги ждет. Ждет, когда он сломается окончательно. Ждет, когда он закричит. Но Чонгук молчал. Кричать было бессмысленно. Его уже никто не услышит.

Ребенок рос. Чонгук чувствовал это по тому, как менялось его тело. Легкая тошнота по утрам стала его постоянной спутницей. Появился едва заметный животик, который он тщательно скрывал под мешковатой одеждой. Он не думал об этом ребенке с нежностью или радостью. Он думал о нем со страхом. Это была бомба с часовым механизмом, заложенная в его тело. Он не знал, что будет, когда она взорвется.

Однажды утром это случилось.

Чонгук стоял на кухне и мыл посуду после завтрака Тэхёна. Голова слегка кружилась. Он потянулся, чтобы поставить на полку любимую кружку альфы – большую, черную, с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы. Пальцы на мгновение ослабли, и кружка выскользнула из мокрых рук.

Звук разбивающегося фарфора в утренней тишине прозвучал как выстрел из пушки.

Чонгук замер, глядя на белые осколки, разлетевшиеся по полу. Сердце остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью, отдаваясь гулким стуком в ушах. Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

Он услышал шаги в коридоре. Быстрые, тяжелые. Тэхён еще не ушел.

Он бросился на пол, пытаясь собрать осколки дрожащими руками, словно мог склеить их обратно, отменить случившееся.

Тэхён появился на пороге кухни. Он посмотрел на Чонгука, стоящего на коленях, потом на осколки. Его лицо не выражало ничего. И это было страшнее всего.

– Это была моя любимая кружка, – сказал он тихо, почти спокойно.

– Прости, – прошептал Чонгук, не поднимая головы. – Я… она выскользнула. Я не хотел. Я куплю новую. Точно такую же. Прости, пожалуйста…

Он лепетал бессвязные извинения, и с каждым словом его голос дрожал все сильнее. Он знал, что это не поможет.

Тэхён медленно подошел к нему. Он присел на корточки, так, что их лица оказались на одном уровне.

– Ты все портишь, Чонгук, – сказал он тем же тихим, убийственным тоном. – Все, к чему прикасаешься. Ты испортил мне жизнь, отдав Чимина Юнги. Ты портишь мои вещи. Ты жалкое, неуклюжее ничтожество.

Он протянул руку и взял самый большой осколок.

– Больно? – спросил он, проводя острой кромкой по щеке Чонгука. Кожу обожгло холодом и болью, выступила тонкая полоска крови.

Чонгук всхлипнул, зажмурившись.

– Пожалуйста…

– Тебе нужно научиться ценить мои вещи, – продолжил Тэхён, игнорируя его мольбу. – И тебя. Ты ведь тоже моя вещь. Самая дорогая и самая бесполезная.

Он встал. Чонгук остался стоять на коленях, глядя на него снизу вверх глазами, полными ужаса. Он инстинктивно сжался, пытаясь прикрыть живот.

– Не смей, – прорычал Тэхён, заметив это движение. – Не смей прятать его от меня. Он – единственная ценность, которая в тебе есть.

И он ударил. Ногой. Прямо в спину, чуть выше поясницы. Чонгук согнулся пополам, задыхаясь от боли и страха.

– Пожалуйста! – закричал он, и этот крик был полон такого отчаяния, что, казалось, мог бы пробить стены. – Не надо! Пощади! Ради ребенка, умоляю!

– Именно ради него я и учу тебя уму-разуму! – зло ответил Тэхён. – Чтобы ты был послушным и не навредил ему своей глупостью!

Он бил его. Ногами. По спине, по ногам, по плечам. Он обходил живот, но каждый удар отдавался спазмом во всем теле, и Чонгук был уверен, что это убьет их обоих. Он ползал по полу, среди осколков, умоляя, плача, захлебываясь собственными слезами и кровью из разбитой губы. Он ничего не видел, кроме ботинок Тэхёна, мелькающих перед глазами.

– Я все сделаю… только перестань… прошу…

Он не знал, сколько это продолжалось. Минуту. Вечность. В какой-то момент удары прекратились. Чонгук лежал на полу, не в силах пошевелиться. Он чувствовал липкую влагу на руках – кровь от порезов об осколки. Он слышал тяжелое, прерывистое дыхание Тэхёна над собой.

– Убери здесь, – бросил альфа так, словно вынес мусор. – И если я, когда вернусь, увижу хоть один осколок или каплю твоей грязи, я заставлю тебя их съесть.

Хлопнула входная дверь.

Чонгук остался один. Он лежал на холодном кухонном полу, и его тело было одной сплошной раной. Но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что творилось у него в душе. Он плакал. Он рыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Это был вой раненого зверя, загнанного в угол. Он плакал от боли, от унижения, от бессилия. Но больше всего он плакал от осознания.

Тэхён не пощадит ребенка. Никогда. Для него он был не сыном или дочерью. Он был инструментом, трофеем, цепью. И если инструмент окажется ненужным, он его выбросит. Вместе с сосудом.

Он должен был спастись. Не ради себя. Ради него.

Собрав последние силы, он заставил себя сесть. Боль пронзила все тело. Он посмотрел на свои руки – они были в крови и мелких осколках. Он посмотрел на пол, на это уродливое месиво из фарфора и его собственной крови. И вдруг, сквозь пелену слез, он увидел свое отражение в блестящей дверце духовки.

Разбитое, окровавленное лицо. Пустые, утонувшие в боли глаза. И порез на щеке, оставленный осколком.

В этот момент он перестал плакать. Слезы высохли. Внутри выжженной пустыни его души что-то шевельнулось. Что-то холодное, темное и очень спокойное. Это была не надежда. И не ярость.

Это была решимость.

Он встал. Каждый мускул кричал от боли, но он не обращал внимания. Он доковылял до ванной, смыл с себя кровь. Он нашел в аптечке пластырь, заклеил самые глубокие порезы. Он вернулся на кухню и, стиснув зубы, собрал все осколки до последнего. Он вымыл пол, стирая все следы своего унижения.

Он двигался как робот, но в его действиях была новая, пугающая осмысленность. Он больше не был жертвой, покорно ожидающей следующего удара. Он стал зверем, зализывающим раны и готовящимся к последнему, отчаянному прыжку.

Поздно вечером, когда все было убрано, и дом снова сиял стерильной чистотой, Чонгук лежал в своей кровати. Он не спал. Он смотрел в потолок и думал. Он прокручивал в голове варианты, искал лазейки, строил план. Большинство из них были самоубийственными. Но у него не было выбора.

Он осторожно положил руку на живот. Он был твердым от спазма и страха. Он ждал. Прислушивался.

И вдруг, под его ладонью, он почувствовал это. Легкий, едва уловимый трепет. Толчок. Первый. Такой отчетливый, что он вздрогнул.

Это не вызвало умиления. Это не было похоже на чудо новой жизни. Это был сигнал. Крошечное существо внутри него, пережившее этот кошмар, говорило с ним. «Я здесь. Я жив. Я борюсь».

Чонгук закрыл глаза, и по его щеке скатилась одна-единственная слеза. Горячая и соленая.

Он не один.

Эта мысль не принесла утешения. Она принесла ответственность. Он больше не мог позволить себе быть слабым. Он не мог позволить себе сдаться. Он должен был бороться. Не за себя. За них.

Прах, в который превратилась его душа, еще не остыл. И где-то в самой его глубине, под слоем пепла и боли, тлел крошечный, почти невидимый уголек.

Уголек ненависти. И этого было достаточно, чтобы начать.