Почему ты такой красивый
Багряный закат над пепелищем
Тишина в особняке Кимов всегда была обманчивой. Она не означала покой; она была лишь затишьем перед бурей, тем самым моментом, когда хищник замирает перед прыжком, припадая к земле. Чонгук это знал. Он выучил каждый оттенок этой тишины за те месяцы, что провел под одной крышей с Тэхёном.
В тот день Тэхён был занят. Какие-то дела семьи, связанные с теневым бизнесом, требовали его личного присутствия и, что бывало редко, физического вмешательства. Он уехал рано утром, оставив Чонгука под присмотром охраны, но с редким разрешением — погулять в саду или, если он будет «хорошим мальчиком», выйти в парк через дорогу.
– Только на час, Чонгуки, – сказал Тэхён, поправляя воротник пальто альфы. Его пальцы задержались на шее Чонгука чуть дольше необходимого, слегка сжимая сонную артерию. – Если я вернусь, а тебя не будет дома... ты ведь знаешь, как я расстраиваюсь, когда теряю свои вещи.
Чонгук кивнул, стараясь не смотреть в эти темные, бездонные глаза.
Парк встретил его запахом прелой листвы и свободы. На один короткий час он перестал быть «собственностью». Он сидел на скамейке, наблюдая за детьми, за другими парами, которые смеялись и держались за руки без тени страха. Он даже купил себе мороженое — простая мелочь, которая показалась ему самым изысканным деликатесом. На мгновение он забыл о времени. Он просто смотрел на небо, которое не было закрыто решетками или тонированным стеклом автомобиля.
Он опоздал всего на пятнадцать минут.
Когда Чонгук вошел в холл особняка, он сразу понял: воздух изменился. Запах сандала, обычно мягкий и обволакивающий, теперь бил в нос остротой каленого железа и озона. В доме было слишком тихо. Слуги исчезли, словно тени, почуявшие приближение смерти.
Тэхён сидел в гостиной. Он не включил свет, и только сумеречные лучи из окна подсвечивали его силуэт. Он сидел в кресле, все еще в том же дорогом костюме, но костяшки его рук были сбиты в кровь, а на щеке красовался свежий порез. Он медленно перебинтовывал руку, не глядя на вошедшего.
– Я... я вернулся, Тэ, – голос Чонгука дрогнул. Он почувствовал, как инстинкты альфы, подавленные месяцами страха, жалобно скулят внутри.
Тэхён не ответил сразу. Он закончил с бинтом, затянул узел зубами и только тогда поднял голову. В его глазах не было ярости. Там была пустота — абсолютная, ледяная бездна, которая пугала гораздо больше любого крика.
– Пятнадцать минут, – прошептал Тэхён. Его голос был сухим, как шелест змеиной чешуи. – Пятнадцать минут я стоял у окна и смотрел на пустую дорожку. Знаешь, о чем я думал?
– Прости, я просто засмотрелся на...
– Я думал о том, – перебил его Тэхён, медленно вставая, – что, возможно, ты нашел кого-то интереснее. Что ты решил, будто моя любовь — это то, чем можно пренебречь. Что ты решил сбежать от меня, Чонгуки.
– Нет, Тэ, я бы никогда...
– Ложь! – Взрыв был мгновенным. Тэхён преодолел расстояние между ними в два прыжка.
Чонгук не успел даже выставить руки. Мощный удар в живот выбил из него весь воздух, заставляя согнуться пополам. Прежде чем он успел упасть, Тэхён схватил его за волосы, рывком заставляя поднять голову.
– Я предупреждал тебя? – Тэхён почти шипел ему в лицо, и его зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно. – Я говорил тебе, что случится, если ты попытаешься уйти?
– Я не уходил... – прохрипел Чонгук, чувствуя, как по подбородку течет слюна вперемешку с кровью — он прикусил язык.
– Для меня это одно и то же! – Тэхён наотмашь ударил его по лицу. – Ты принадлежал миру эти пятнадцать минут! Не мне!
Следующий удар пришелся в челюсть. Чонгук рухнул на ковер, и мир перед глазами поплыл. Он был альфой, он был крупнее Тэхёна, но он был парализован. Не физически — психологически. Он не мог поднять руку на того, кого любил, на того, кого обещал «спасти». И Тэхён, мастер боевых искусств, знающий каждую болевую точку человеческого тела, пользовался этим с пугающей эффективностью.
Тэхён начал наносить удары методично, с жестокостью, которая выходила за рамки простого гнева. Это была экзекуция. Он бил ногами, целясь в ребра, в бедра, стараясь не задевать жизненно важные органы, но причиняя максимальную боль.
– Пожалуйста... Тэ... остановись... – Чонгук свернулся калачиком, пытаясь защитить голову.
– Зачем тебе эти ноги, если ты уходишь на них от меня? – Тэхён тяжело дышал, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались экстаз и страдание. – Зачем тебе эти глаза, если ты смотришь ими на других людей в парке?
Чонгук чувствовал, как ломается ребро. Тупая боль вспыхнула в груди, перекрывая дыхание. Он перестал чувствовать страх, осталось только одно — всепоглощающее, серое оцепенение. Он слышал хруст собственного тела под ударами Тэхёна и не мог поверить, что этот человек — тот самый мальчик с сандаловым запахом.
– Я убью тебя, – рыдал Тэхён, продолжая наносить удары. – Я убью тебя, чтобы ты больше никогда не смог от меня отвернуться! Чтобы ты остался в этом доме навсегда, даже если мне придется забальзамировать твое тело!
Чонгук уже не отвечал. Он лежал в луже собственной крови, его сознание медленно уплывало в спасительную темноту. Он видел, как ботинки Тэхёна, испачканные в красном, снова и снова взмывают в воздух.
– Тэхён! Остановись! Боже мой, ты же убьешь его! – Крик ворвался в комнату вместе с ярким светом из коридора.
Мать Тэхёна, госпожа Ким, стояла в дверях, прижимая руки к лицу. За ней показался отец Тэхёна, чье лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало неподдельный ужас.
Тэхён замер с занесенной для очередного удара ногой. Он медленно повернул голову к родителям. По его лицу текли слезы, но взгляд оставался безумным.
– Он хотел уйти, – просто сказал Тэхён, словно это оправдывало всё. – Он опоздал. Он предал меня.
– Сын, опомнись! – Господин Ким осторожно сделал шаг вперед, как к раненому зверю. – Посмотри на него. Чонгук не дышит!
Тэхён посмотрел вниз, на неподвижное тело друга. На мгновение пелена безумия спала с его глаз. Он увидел изломанное тело, фиолетовые гематомы, залитое кровью лицо того, кто был его единственным светом.
– Чонгуки? – Тэхён опустился на колени, его руки, только что раздававшие удары, теперь дрожали. – Чонгук, вставай. Я... я не сильно. Вставай, слышишь?
Он коснулся щеки альфы, и его пальцы мгновенно стали красными. Тэхён издал звук, похожий на вой раненого животного.
– Уйдите! Все уйдите! – закричал он на родителей, прижимая голову Чонгука к своей груди, пачкая дорогую рубашку кровью. – Не трогайте его! Он мой!
– Тэхён, отпусти его, ему нужна больница! – Госпожа Ким плакала, пытаясь подойти ближе, но Тэхён оскалился, прижимая Чонгука еще крепче.
– Я сам его вылечу! Я никуда его не отдам!
Господин Ким, понимая, что сын окончательно потерял связь с реальностью, подал знак охране, стоявшей за дверью. Несколько крупных альф в черных костюмах вошли в комнату. Им потребовалось четверо, чтобы оттащить Тэхёна от бесчувственного тела Чонгука. Тэхён дрался, как одержимый, он ломал пальцы охранникам, кусался и кричал имя Чонгука, пока ему не вкололи успокоительное.
Когда в доме наконец воцарилась тишина, прерываемая лишь сиреной скорой помощи, госпожа Ким опустилась на пол рядом с местом, где лежал Чонгук. Она смотрела на кровавые следы на ковре и понимала, что их семья окончательно разрушена.
Чонгука увозили на носилках. Его лицо было неузнаваемо, а дыхание поддерживал аппарат.
Через три дня Чонгук пришел в себя в частной палате. Всё его тело было заковано в гипс и бинты, каждый вдох отдавался острой болью в груди. Он не мог повернуть голову, но он чувствовал запах.
Сандал.
– Ты проснулся, – тихий, надтреснутый голос раздался справа.
Чонгук с трудом сфокусировал взгляд. Тэхён сидел на стуле рядом с кроватью. Он выглядел ужасно: осунувшееся лицо, темные круги под глазами, руки, забинтованные до локтей. Его родители, видимо, не смогли удержать его под замком.
Чонгук хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Страх, привычный и липкий, мгновенно заполнил палату. Он невольно дернулся, и мониторы у кровати запищали, фиксируя скачок пульса.
– Тише, тише, – Тэхён подался вперед, но, увидев, как Чонгук зажмурился, отпрянул. – Я не трону тебя. Клянусь.
Чонгук открыл один глаз. Взгляд Тэхёна был полон такой невыносимой муки, что на мгновение Чонгуку стало его жаль. Но потом он вспомнил хруст своих ребер и тяжелый ботинок, опускающийся на его лицо.
– Почему... – с трудом вытолкнул Чонгук.
– Потому что я монстр, – Тэхён закрыл лицо руками. – Моя мать всегда это говорила. Я не умею хранить то, что люблю. Я ломаю это, чтобы оно не могло убежать.
Тэхён опустился на колени у кровати Чонгука, утыкаясь лбом в край матраса.
– Прости меня, Чонгуки. Я не знаю, как это остановить. Внутри меня живет зверь, который сходит с ума от мысли, что ты можешь быть счастлив без меня.
Чонгук смотрел на его вздрагивающие плечи. Добрый альфа внутри него хотел протянуть руку и погладить Тэхёна по волосам, сказать, что всё будет хорошо. Но тело, помнящее боль, сковывал паралич.
– Тебе... нужно уйти, Тэ, – прошептал Чонгук.
Тэхён замер. Он поднял голову, и в его глазах снова блеснула та опасная искра, но она тут же погасла, подавленная чувством вины.
– Я не уйду. Я купил эту больницу. Я купил врачей. Ты будешь здесь, пока не поправишься, а потом мы вернемся домой.
– Это не дом, Тэхён. Это клетка.
– Пусть так, – Тэхён встал и подошел к окну, глядя на ночной город. – Но это клетка, в которой ты жив. Если бы ты ушел тогда, в парке... я бы не выдержал. Я бы нашел тебя и убил нас обоих. Разве так не лучше?
Чонгук закрыл глаза. Он понял, что ничего не изменилось. Избиение, больница, вмешательство родителей — всё это было лишь временной передышкой. Тэхён не раскаялся в смысле изменения своего поведения; он лишь сожалел, что зашел слишком далеко. Его любовь оставалась такой же уродливой и смертоносной.
– Я боюсь тебя, – честно признался Чонгук, и слеза скатилась из уголка его глаза.
Тэхён обернулся. На его губах заиграла странная, печальная улыбка.
– Я знаю. И это единственное, что связывает нас так крепко. Твоя доброта и мой страх ее потерять.
Тэхён подошел к кровати и, несмотря на писк приборов, осторожно коснулся кончиками пальцев здорового участка кожи на руке Чонгука.
– Спи, Чонгуки. Завтра я принесу тебе твои любимые цветы. И мы начнем сначала. Я буду очень стараться быть нежным. Обещаю.
Чонгук не ответил. Он знал, что «сначала» не существует. Существует только бесконечный круг боли и примирения, в котором он — вечный заложник, а Тэхён — его единственный и самый жестокий тюремщик.
В ту ночь Чонгуку снилось море. Но оно было не голубым, а багряным, как закат над пепелищем их дружбы. И Тэхён стоял на берегу, держа в руках шелковую удавку, которая пахла сандалом.