← Назад к обзору

Потому что это я

Стеклянные слезы подземелья

– Папа, а почему солнце сегодня такое холодное? – Маленький Чонхён прижался лбом к экрану планшета, по которому транслировалось изображение из сада.

Чимин протянул прозрачную, почти лишенную плоти руку и коснулся пальцами экрана, там, где находилась макушка сына. Шесть лет. Шесть лет он не чувствовал запаха настоящего ветра. Шесть лет он не касался травы. И шесть лет он видел своего сына только через линзы камер или во время редких, строго регламентированных визитов в эту подвальную комнату, которую Чонгук со временем превратил в «подземный дворец».

– Оно не холодное, радость моя, – голос Чимина звучал как шелест сухой листвы. – Это просто стекло так передает свет. На самом деле оно теплое, как мамино одеяло.

– А когда ты выйдешь погулять со мной? – Чонхён поднял на него глаза — точную копию глаз Чонгука, такие же темные и пронзительные, но пока еще полные детской чистоты. – Отец говорит, что ты очень болен. Что воздух наверху убьет тебя.

Чимин горько усмехнулся. Чонгук был гением лжи. Он выстроил вокруг сына идеальный мир, где отец — герой и защитник, а папа — хрупкое божество, запертое в стерильном храме ради собственного спасения.

– Скоро, Чонхён-и. Очень скоро, – Чимин перевел взгляд на дверь.

Тяжелый засов отодвинулся с привычным гулом. В комнату вошел Чон Чонгук. За эти годы он почти не изменился, лишь в волосах на висках проступила преждевременная седина, а взгляд стал еще более тяжелым и властным. Он посмотрел на сына, и его лицо на мгновение смягчилось.

– Чонхён, время вышло. Твой учитель фехтования уже ждет в зале.

Мальчик послушно поднялся. Он был вышколен, как породистый щенок. В этом доме приказы Чонгука не обсуждались.

– До свидания, папа, – Чонхён подошел к Чимину и робко коснулся его щеки.

Чимин зажмурился, впитывая это прикосновение. Каждый раз он боялся, что оно станет последним. Когда мальчик вышел, и дверь закрылась, в комнате воцарилась та самая удушливая тишина, которая была единственным верным спутником Чимина все эти годы.

– Ты сегодня выглядишь особенно паршиво, – бросил Чонгук, снимая пиджак и бросая его на кресло. – Опять отказывался от витаминов?

– Зачем мне витамины в склепе, Чонгук? – Чимин медленно поднялся с пола, опираясь на край кровати. Его движения были болезненными. – Ты держишь меня здесь шесть лет. Шесть лет ты кормишь сына сказками о моей болезни. Тебе не кажется, что декорации пора сменить?

Чонгук подошел к нему вплотную. Его фермон — тяжелый, подавляющий запах кедра и горького шоколада — заполнил пространство, вызывая у Чимина привычную дрожь. Альфа схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Ты всё еще не понял? – прошептал Чонгук. – Это не декорации. Это твоя жизнь. Здесь ты в безопасности. Здесь ты принадлежишь только мне. Наверху тебя ждут люди, которые продали тебя. Наверху тебя ждет мир, в котором ты не продержишься и дня.

– Я хочу видеть, как растет мой сын. Не через объектив камеры, а по-настоящему.

– Ты и так его видишь, – Чонгук провел большим пальцем по нижней губе Чимина, и в этом жесте было больше угрозы, чем нежности. – Я позволяю ему приходить сюда дважды в неделю. Это больше, чем ты заслуживаешь после того, как пытался сбежать.

– Это было семь лет назад! – вскрикнул Чимин, пытаясь оттолкнуть его руки. – Семь лет, Чонгук! Я родил тебе ребенка! Я стал твоей тенью! Сколько еще крови тебе нужно, чтобы насытиться?

Чонгук резко притянул его к себе, вжимая в свое тело. Чимин почувствовал холод металла пряжки ремня — звук, который до сих пор вызывал у него непроизвольные судороги в мышцах.

– Мне нужно всё, Чимин. Каждая твоя мысль, каждый твой вдох. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на дверь? Ты думаешь, я не знаю, что ты копишь в себе эту тихую, ядовитую ненависть?

– Моя ненависть — единственное, что ты не смог у меня отнять, – Чимин выплюнул эти слова прямо в лицо альфе.

Чонгук на мгновение замер, его глаза потемнели от гнева. Он грубо развернул Чимина и толкнул его на кровать.

– Значит, я плохо старался, – процедил он, расстегивая ремень.

Чимин зарылся лицом в подушку. Он не плакал. За шесть лет слезы высохли, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Он чувствовал, как Чонгук нависает сверху, как его руки, привыкшие к власти, сжимают его запястья. Это был ритуал. Насилие, ставшее обыденностью. Чонгук брал его тело методично, почти скучающе, словно подтверждая право собственности на вещь, которая начала проявлять характер.

– Ты никогда не выйдешь отсюда, – шептал Чонгук ему в затылок, вбиваясь в него с жестокой страстью. – Ты умрешь здесь, в этой комнате. И твои кости станут частью этого фундамента. Ты — сердце этого дома, Чимин. Моё личное, сломленное сердце.

Когда всё закончилось, и Чонгук, приведя себя в порядок, ушел, Чимин остался лежать в темноте. Его тело ныло, но разум был чист, как никогда.

Он знал, что сегодня особенный день. Шестое день рождения Чонхёна. И сегодня Чонгук устроит большой прием наверху. Будет много охраны, много шума, много фальшивых улыбок. И самое главное — Чонгук будет пьян своим триумфом.

Чимин медленно дополз до угла комнаты, где под мягкой панелью стены был спрятан заточенный кусок металлической ложки, который он точил о бетонный пол в течение последних трех лет. Это было его единственное сокровище.

Он не собирался убивать Чонгука. Это было бы слишком милосердно. Он собирался убить ту иллюзию, которую альфа так бережно выстраивал.

Вечером экран монитора снова ожил. На нем был виден бальный зал. Чонхён в маленьком смокинге стоял рядом с отцом, принимая подарки от влиятельных партнеров Чонгука. Мальчик выглядел несчастным, его глаза постоянно искали что-то в толпе. Он искал папу.

Чимин смотрел на экран, и в его груди что-то окончательно оборвалось.

– Прости меня, малыш, – прошептал он. – Сегодня ты узнаешь правду.

Он подошел к камере наблюдения, установленной под потолком. Он знал, что на пульте охраны сейчас пересменка, и никто не смотрит на мониторы подвала внимательно.

Чимин взял заточенный металл и начал методично вскрывать швы на мягких панелях стены. Под ними скрывалась сложная система проводки. Он не был инженером, но за шесть лет заточения он изучил каждый звук, каждый щелчок в стенах. Он знал, где проходит кабель, отвечающий за пожарную сигнализацию и блокировку дверей.

Короткое замыкание вызвало сноп искр. В комнате запахло горелой пластмассой. Чимин отпрянул, когда свет мигнул и погас, погружая подвал в абсолютную тьму. Но через секунду включилось аварийное освещение — тускло-красное, зловещее. И, что более важно, замок на двери щелкнул. Система безопасности при пожаре автоматически разблокировала выходы.

Чимин толкнул дверь. Она поддалась.

Он вышел в коридор, пошатываясь от внезапного приступа головокружения. Свежий воздух — даже тот, что шел из вентиляции верхних этажей — казался ему слишком резким, слишком живым. Он шел по бетонным коридорам, придерживаясь за стены. Его босые ноги обжигал холод пола, но он не чувствовал боли.

Он поднялся по винтовой лестнице, которая вела в служебные помещения. Голоса гостей становились всё громче. Музыка, смех, звон бокалов — звуки мира, который он забыл.

Чимин замер у тяжелых дубовых дверей, ведущих в главный зал. Он видел свое отражение в начищенной медной ручке. Бледный призрак с ввалившимися глазами, в изорванной, испачканной рубашке, со спутанными волосами. Он выглядел как выходец с того света.

Он толкнул двери.

Музыка не смолкла сразу. Сначала затихли те, кто стоял ближе к входу. Потом тишина, словно лесной пожар, начала распространяться по залу. Люди оборачивались, их лица искажались в недоумении и ужасе.

В центре зала, под огромной люстрой, стоял Чонгук. В его руке был бокал шампанского, который он медленно опустил, когда увидел фигуру в дверном проеме. Его лицо побледнело, глаза расширились. Это был первый раз, когда Чимин видел на лице этого человека настоящий, неприкрытый страх.

– Папа? – голос Чонхёна прозвучал в тишине как выстрел.

Мальчик вырвался из рук отца и побежал через весь зал.

– Стой! Чонхён, назад! – закричал Чонгук, бросаясь вдогонку, но было поздно.

Маленький альфа врезался в колени Чимина, обнимая их.

– Папа! Ты выздоровел! Ты пришел на мой день рождения!

Чимин опустился на колени, обнимая сына. От мальчика пахло так, как пахнет жизнь — солнцем, сладостями и детством. Чимин уткнулся носом в его шею, захлебываясь рыданием, которое сдерживал шесть лет.

– Да, маленький мой. Я пришел.

Гости начали шептаться. «Кто это?», «Это его омега?», «Боже, посмотрите на его руки...». Синяки, шрамы от ремня, следы от кандалов, которые Чонгук надевал на него в особо тяжелые ночи — всё это теперь было выставлено на всеобщее обозрение.

Чонгук подошел к ним. Он тяжело дышал, его кулаки были сжаты. Охрана уже окружила их, закрывая обзор гостям, но ущерб был нанесен. Иллюзия была разрушена.

– Уведите его, – процедил Чонгук сквозь зубы. Его голос дрожал от ярости и унижения. – Немедленно верните его в комнату!

– Нет! – Чонхён загородил Чимина собой, раскинув маленькие ручки. – Не трогайте его! Он мой папа!

– Чонхён, отойди, – Чонгук попытался схватить сына за плечо, но мальчик вывернулся.

– Ты врал мне! – закричал ребенок, и в его голосе прорезались те самые властные нотки, которые так пугали Чимина в его отце. – Ты сказал, что он болен! Но он не болен, он боится тебя! Я видел, как ты смотрел на него!

Чонгук замер. Взгляд его собственного сына, полный презрения и осознания, ударил его сильнее, чем любая пуля. Он посмотрел на Чимина. Омега сидел на полу, прижимая к себе сына, и на его лице не было страха. Было лишь торжество.

– Ты проиграл, Чонгук, – прошептал Чимин так, чтобы слышал только он. – Ты можешь запереть меня снова. Ты можешь убить меня прямо здесь. Но он больше никогда не посмотрит на тебя как на героя. Ты сам вырастил своего судью.

Чонгук оглянулся на своих гостей. В их глазах он видел не уважение, а брезгливость. Великий Чон Чонгук, стальной альфа, оказался жалким тюремщиком собственного мужа.

– В подвал, – повторил Чонгук, но теперь его голос звучал глухо, безжизненно.

Охранники подхватили Чимина под руки. Чонхён кричал и пытался драться, но его быстро оттащили в сторону. Чимина волокли обратно к лестнице, но он не сопротивлялся. Он улыбался.

Когда двери подвала снова закрылись, и Чимин оказался в своей красной полутьме, он не чувствовал себя побежденным. Он лег на кровать и закрыл глаза. В его памяти всё еще жил запах волос сына и тепло его маленьких рук.

Через час дверь открылась снова. Чонгук вошел один. Он не снимал пиджак, не расстегивал ремень. Он просто сел на стул напротив кровати и долго смотрел на Чимина.

– Ты разрушил всё, – сказал он. Его голос был лишен эмоций. – Мою репутацию. Мои отношения с сыном. Моё будущее.

– Я просто показал правду, – ответил Чимин, не открывая глаз. – Правда всегда разрушает клетки, Чонгук.

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Никто бы не узнал. Врач выписал бы новое свидетельство.

– Так убей. Это будет самым добрым поступком, который ты совершил за все эти годы.

Чонгук встал. Он подошел к кровати и наклонился над Чимином. Тот ожидал удара, но вместо этого почувствовал, как горячая слеза упала ему на щеку.

– Я не могу, – прошептал Чонгук. – Проклятие в том, что я действительно не могу без тебя. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты уничтожила меня.

Он развернулся и вышел. Чимин услышал, как замок щелкнул, но в этот раз звук был другим. Не было того окончательного лязга, который означал конец.

На следующее утро дверь открылась, и в комнату вошел не Чонгук и не охранник. Это был Чонхён. Он нес поднос с едой и маленькую ветку сирени, которую, видимо, сорвал в саду.

– Папа, – тихо сказал мальчик. – Отец уехал. Он сказал, что мне теперь можно приходить сюда каждый день. И он сказал... что скоро мы переедем в другой дом. Где много окон.

Чимин приподнялся на локтях, не веря своим ушам.

– Он правда это сказал?

– Да. И он плакал, папа. Я никогда не видел, чтобы он плакал.

Чимин взял ветку сирени. Её аромат был таким сильным, что кружилась голова. Это был запах весны. Запах надежды, которая проросла сквозь шесть лет пыток и темноты.

Раскаяние Чонгука было запоздалым. Оно не могло стереть шрамы на спине Чимина и пустоту в его душе. Но оно дало им шанс.

Где-то наверху Чон Чонгук стоял на балконе, глядя на рассвет. Он знал, что Чимин никогда не простит его. Он знал, что сын всегда будет смотреть на него с подозрением. Но он также знал, что впервые за тридцать пять лет он поступил не как монстр, а как человек.

Цена этой человечности была высока — его власть, его гордость, его контроль. Но глядя на то, как первые лучи солнца освещают сад, он понимал, что это единственная цена, которую стоило платить.

– Живи, Чимин, – прошептал он в утренний воздух. – Живи, даже если не со мной.

В подвале Чимин прижимал сына к себе, вдыхая аромат сирени. Тень начала отступать. Стеклянные слезы подземелья наконец-то высохли, уступая место настоящему свету, который никакой ремень и никакие стены больше не могли погасить.