← Назад к обзору

Потому что это я

Молчание в колыбели из черного дерева

– Почему ты снова отворачиваешься, Чимин? – Голос Чонгука, когда-то напоминавший скрежет стали по граниту, теперь звучал мягче, в нем сквозила вкрадчивая, почти болезненная нежность.

Альфа сидел на краю широкой кровати, застеленной белоснежным шелком. В этой новой комнате на втором этаже особняка были окна, но они были затянуты небьющейся пленкой и закрыты снаружи коваными решетками, сплетенными в виде изящных цветов. Золотая клетка стала еще более искусной, еще более дорогой.

Чимин не ответил. Он лежал на боку, подтянув колени к уже заметно округлившемуся животу. Вторая беременность протекала тяжелее первой: постоянная тошнота, слабость и это всепоглощающее чувство безнадежности, которое не могли прогнать даже самые дорогие деликатесы, приносимые Чонгуком лично.

– Врач сказал, что тебе нужно больше двигаться, – продолжал Чонгук, протягивая руку, чтобы погладить Чимина по плечу.

Омега вздрогнул. Каждое прикосновение альфы до сих пор вызывало в нем фантомную боль, хотя Чонгук уже много месяцев не поднимал на него руку и не касался ремня. После того памятного срыва на приеме что-то в Чонгуке надломилось. Жестокость не исчезла — она трансформировалась в удушающую опеку, в манию контроля, замаскированную под заботу.

– Где Чонхён? – прошептал Чимин, не оборачиваясь. – Я не видел его три дня. Ты обещал, что теперь всё будет иначе.

Рука Чонгука замерла. Он медленно убрал её, и в комнате воцарилась тяжелая, предвещающая бурю тишина.

– Чонхён занят. У него уроки французского и верховая езда. Ему не стоит видеть тебя в таком состоянии, Чимин. Ты слишком бледный, слишком... измотанный. Это расстраивает его.

– Это ты не даешь ему приходить, – Чимин резко сел, его глаза, ставшие огромными на осунувшемся лице, горели лихорадочным блеском. – Ты снова это делаешь! Ты запираешь меня здесь, а его — там, за этими стенами! Ты обещал мне окна, Чонгук! Ты обещал, что я буду видеть сына!

– И ты его видишь! – Голос Чонгука на мгновение сорвался на рык, но он тут же взял себя в руки. – По утрам, из окна, когда он гуляет в саду. Разве этого мало? Я оберегаю вас обоих. Мир снаружи опасен, Чимин. Твои родители всё еще пытаются выйти на связь, чтобы выклянчить еще денег. Ты хочешь, чтобы они снова продали тебя?

– Ты хуже них, – Чимин сжал пальцами край одеяла. – Ты купил меня один раз и теперь покупаешь каждый мой день. Ты думаешь, если ты перестал меня бить, я забуду всё? Забуду подвал? Забуду те ночи, когда я умолял тебя остановиться?

Чонгук резко встал. Его лицо исказилось. Раскаяние, которое он пытался взрастить в себе, часто разбивалось о стену ненависти Чимина. Он подошел к окну и уставился на сад, где садовники подстригали кусты роз.

– Я стараюсь, Чимин. Я правда стараюсь. Я нанял лучших учителей для Чонхёна. Я купил ему пони. Я провожу с ним каждый вечер. Я читаю ему сказки...

– Ты читаешь ему сказки руками, на которых не отмыта моя кровь, – перебил его омега.

Чонгук обернулся. В его взгляде промелькнула такая острая мука, что Чимин на секунду замолк. Но жалость была опасным чувством. Жалость к монстру — это первый шаг в пасть.

– Ребенок, которого ты носишь... – Чонгук сделал шаг к кровати и опустился на колени перед Чимином, кладя ладонь на его живот. – В этот раз всё будет по-другому. Я сам приму роды, если понадобится. Я буду рядом. Мы назовем его Субин, как ты хотел тогда, в первый раз.

– Не смей произносить это имя, – выдохнул Чимин, чувствуя, как к горлу подступает комок. – Ты отнял у меня право быть папой для Чонхёна. Ты сделал из него маленькую копию себя. Ты учишь его командовать, учишь подавлять. Ты убиваешь в нем всё то, что я мог бы ему дать.

– Я учу его выживать! – Чонгук сжал пальцы на ткани рубашки Чимина. – Чтобы никто и никогда не смог поступить с ним так, как я поступил с тобой. Чтобы он был сильным!

– Сила не в том, чтобы запирать любимых в клетках, Чонгук. Сила в том, чтобы уметь их отпускать.

Чонгук рассмеялся — сухо и безрадостно.

– Отпустить тебя? Чтобы ты исчез? Чтобы я снова вернулся в ту пустоту, в которой жил тридцать пять лет? Нет. Никогда. Ты — моё искупление, Чимин. Мой живой крест. Ты будешь здесь, пока я дышу. И наши дети будут здесь.

Он поднялся, поправил идеально сидящий пиджак и направился к двери.

– Завтра Чонхён уезжает на неделю в летний лагерь для детей альф. Это пойдет ему на пользу.

– Нет! – Чимин вскочил с кровати, но слабость заставила его пошатнуться. – Ему всего шесть! Он боится темноты, Чонгук! Пожалуйста, позволь мне хотя бы попрощаться с ним!

Чонгук остановился у двери. Он не оборачивался, но его плечи были напряжены.

– Прощания делают людей слабыми. Он должен привыкать к самостоятельности. Отдыхай, Чимин. Тебе нужно беречь силы для нашего второго сына.

Дверь закрылась, и Чимин услышал знакомый, ненавистный щелчок автоматического замка. Он упал на колени прямо на ковер, закрывая лицо руками. Снова. Всё повторялось снова, только в более изысканных декорациях.

Дни сливались в бесконечную серую ленту. Чимин почти не вставал. Он смотрел в окно на пустой сад, где больше не бегал маленький мальчик в синей кепке. Чонгук приходил каждый вечер. Теперь он приносил не ремень, а подарки: драгоценности, которые Чимин не надевал, книги, которые он не читал, и детские вещи из тончайшего кашемира.

– Смотри, какие крохотные пинетки, – Чонгук присел рядом с Чимином, который сидел в кресле у окна. – Я заказал их из Италии.

Чимин даже не взглянул на них.

– Ты чудовище, Чонгук. Ты думаешь, что вещами можно заменить тепло? Ты думаешь, что если ты стал «мягче», я перестану видеть в тебе своего палача?

– Я не жду твоего прощения, – тихо ответил альфа, убирая пинетки на столик. – Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы в этом доме был твой запах. Запах омеги, запах семьи.

– У нас нет семьи. У тебя есть заложники.

Чонгук неожиданно протянул руку и коснулся волос Чимина. В этот раз омега не отстранился — у него просто не было сил.

– Чонхён звонил сегодня, – сказал Чонгук. – Он спрашивал о тебе. Спрашивал, когда ты «поправишься».

– И что ты ему ответил? – Чимин поднял на него тяжелый взгляд.

– Я сказал, что скоро у него будет братик, и тогда мы все вместе поужинаем в большой столовой.

– Ты лжец. Ты никогда не позволишь нам быть вместе. Ты боишься, что я расскажу ему правду. Что я покажу ему свои шрамы.

Чонгук резко встал, его лицо потемнело. Он подошел к шкафу, достал оттуда тонкую кожаную папку и бросил её на колени Чимину.

– Что это? – Чимин недоверчиво посмотрел на документы.

– Это дарственная на этот дом. И счета на твое имя. Если со мной что-то случится... ты и дети будете обеспечены до конца жизни. Я переписал всё на тебя, Чимин. Теперь ты — владелец этой тюрьмы.

Чимин открыл папку. Цифры, печати, подписи... Всё это не имело значения.

– Мне не нужны твои деньги, Чонгук. Мне нужна жизнь. Моя и детей.

– Это и есть жизнь! – Чонгук сорвался на крик. – В этом мире жизнь — это безопасность! Я даю тебе её! Я защищаю тебя от всего!

– Кроме самого себя, – тихо закончил Чимин.

Чонгук замер, словно его ударили. Он долго смотрел на Чимина, а затем медленно опустился на пол у его ног, кладя голову на колени омеги. Это была поза абсолютного подчинения, неслыханная для альфы его статуса.

– Пожалуйста... – прошептал Чонгук. – Пожалуйста, просто не ненавидь меня так сильно. Я не знаю, как по-другому. Меня так учили. Мой отец... он убил мою мать на моих глазах, потому что она хотела уйти. Я не хочу убивать тебя. Я хочу, чтобы ты жила.

Чимин почувствовал, как его колени намокают. Великий и ужасный Чон Чонгук плакал. Но эти слезы не приносили облегчения. Они только подчеркивали весь ужас их положения. Палач плакал на коленях у своей жертвы, но при этом продолжал крепко сжимать ключи от её камеры.

– Ты болен, Чонгук, – Чимин осторожно положил руку на затылок альфы. Не из нежности, а из какой-то высшей, почти божественной жалости к заблудшей душе. – И ты заражаешь этой болезнью наших детей.

Через две недели Чонхён вернулся. Чимин увидел его из окна — мальчик повзрослел, его движения стали более резкими, в них появилось то самое высокомерие, которое Чимин так ненавидел в Чонгуке. Сердце омеги облилось кровью.

В тот вечер Чонгук вошел в комнату сияющим.

– Завтра мы все вместе поедем на пикник в закрытую часть парка. Только мы. Охрана будет по периметру. Ты сможешь обнять сына, Чимин.

Чимин не поверил. Он искал подвох, искал ловушку. Но на следующий день его действительно вывели из комнаты. Солнечный свет ослепил его, свежий воздух заставил закружиться голову. Его усадили в машину с тонированными стеклами, и через десять минут они были в уединенной части поместья, где высокие стены скрывали их от всего мира.

Чонхён бегал по траве, и когда он увидел Чимина, он замер на мгновение, а потом бросился к нему.

– Папа! Ты такой большой! – Мальчик прижался к животу Чимина. – Братик скоро выйдет?

– Скоро, малыш, – Чимин гладил сына по волосам, глотая слезы. – Очень скоро.

Чонгук стоял поодаль, наблюдая за ними. На его лице была странная, вымученная улыбка. Он действительно верил, что этот час на траве может искупить годы боли.

Но идиллия длилась недолго. К Чонгуку подошел начальник охраны и что-то прошептал на ухо. Лицо альфы мгновенно изменилось. Он стал прежним — жестким, холодным, опасным.

– Пора возвращаться, – скомандовал он.

– Но мы только приехали! – закричал Чонхён. – Я хочу еще поиграть с папой!

– Я сказал — пора! – Рявкнул Чонгук, и мальчик инстинктивно сжался, прячась за Чимина.

Этот жест — страх сына перед отцом — стал последней каплей. Чимин выпрямился, несмотря на тяжесть в животе.

– Ты никогда не изменишься, – сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. – Ты даешь нам подышать, чтобы потом снова перекрыть кислород. Ты не мягче, Чонгук. Ты просто стал хитрее.

Чонгук подошел к нему и грубо взял за локоть.

– Я делаю это ради вашей безопасности. В пяти километрах отсюда замечена машина твоих родителей. Они ищут тебя, Чимин. Они хотят устроить скандал в прессе, чтобы выбить из меня деньги. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы твоего сына таскали по судам?

– Я хочу, чтобы мой сын рос с папой, а не с надзирателем!

Чонгук не ответил. Он силой завел Чимина в машину. Чонхёна подхватил охранник. Вечер закончился так же, как и начался — в тишине и взаимной ненависти.

Ночью у Чимина начались преждевременные схватки. Боль была резкой, разрывающей. Он пытался дотянуться до кнопки вызова, но упал с кровати.

– Чонгук... – прохрипел он.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Чонгук, видимо, не спал, карауля под дверью. Он подлетел к Чимину, подхватывая его на руки.

– Врача! Быстро! – Орал он на весь коридор.

В этот раз роды проходили в настоящей операционной, оборудованной прямо в доме. Чонгук не отходил ни на шаг. Он держал Чимина за руку, и его ладонь дрожала так сильно, что Чимин на мгновение забыл о своей боли.

– Пожалуйста, Чимин, – шептал Чонгук, прижимаясь лбом к его руке. – Не уходи. Не оставляй меня одного. Пожалуйста...

Второй сын, Субин, родился крошечным и слабым. Его тут же поместили в кювез. Чимин, изможденный и бледный, смотрел на прозрачный бокс, где его ребенок боролся за жизнь.

– Он будет жить, – сказал Чонгук, стоя рядом. Его голос был севшим. – Я куплю всё оборудование. Я найму лучших врачей мира.

– Ты не можешь купить жизнь, Чонгук, – прошептал Чимин. – Ты можешь только перестать её уничтожать.

Прошел месяц. Субин окреп. Но теперь режим в доме стал еще более жестким. Чонгук, напуганный возможной потерей, окончательно лишился рассудка. Теперь Чимину запрещалось даже подходить к окнам. Субин находился в отдельной детской с круглосуточным медицинским постом и охраной. Чимину разрешали кормить его трижды в день под присмотром Чонгука.

Чонхёна же перевели в другое крыло дома. Старший сын теперь видел папу только по праздникам.

– Зачем ты это делаешь? – Спрашивал Чимин, когда Чонгук в очередной раз приносил ему обед. – Ты же видишь, что Субину нужен я. А Чонхёну нужен младший брат.

– Они будут вместе, когда подрастут, – монотонно отвечал Чонгук. – Сейчас это слишком опасно. Инфекции, стрессы... Я не могу рисковать.

Чонгук стал «мягче» к детям — он заваливал их игрушками, он никогда не повышал на них голос, он позволял им всё, кроме одного — общения с собственным папой. Для детей Чимин стал прекрасным призраком, легендой, которая живет в закрытой комнате.

Чимин понял: Чонгук решил вырастить детей в полной изоляции от его влияния. Он хотел, чтобы они любили отца и почитали папу как некую святыню, к которой нельзя прикасаться. Это была самая изощренная форма пытки.

Однажды ночью, когда Чонгук уснул в кресле рядом с кроватью Чимина — он теперь часто спал так, словно боялся, что омега испарится, — Чимин осторожно встал. Живот еще тянуло, но он привык к боли.

Он подошел к спящему альфе. На столике рядом лежали ключи и электронная карта доступа. Чонгук выглядел почти беззащитным во сне. Его лицо разгладилось, исчезла эта вечная складка между бровями.

Чимин потянулся к ключам. Его