← Назад к обзору

Потому что это я

Слёзы мёртвого жасмина

Тишина в спальне была такой густой, что Чимину казалось, будто он тонет в киселе. С момента рождения Субина прошло три месяца, но для Чимина это время слилось в одну бесконечную серую пытку. Его перевели в «семейное крыло» — роскошное, светлое, с панорамными окнами, выходящими в закрытый внутренний двор. Но это была лишь иллюзия свободы. Стекло было пуленепробиваемым, двери — бронированными, а воздух — стерильным и пахнущим дорогим освежителем с ароматом жасмина.

Чимин ненавидел жасмин. Для него этот запах стал символом его окончательного погребения заживо.

Он стоял у окна, прижавшись лбом к холодной поверхности. Снаружи, внизу, на идеально подстриженном газоне он видел Чонхёна. Шестилетний мальчик, одетый в дорогую спортивную форму, усердно пинал футбольный мяч. Рядом с ним, в тени раскидистого дуба, стояла няня с коляской, в которой спал маленький Субин.

Сердце Чимина сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Его дети. Его плоть и кровь. Они были так близко — всего лишь один прыжок вниз, один разбитый барьер. Но между ними лежала пропасть, выстроенная волей одного человека.

Позади послышался знакомый щелчок замка. Чимин не обернулся. Он по запаху — терпкому, властному, пропитанному ароматом дорогого табака и сандала — знал, кто вошел.

– Ты снова стоишь у окна, – голос Чонгука прозвучал низко, почти ласково. – Врач сказал, что тебе нужно больше лежать. Твой организм ещё не восстановился после родов.

– Мой организм не восстановится, пока я не коснусь их, Чонгук, – прошептал Чимин, не отрывая взгляда от крошечной точки — коляски в саду. – Пожалуйста... сегодня такой солнечный день. Позволь мне просто выйти к ним на десять минут. Я буду под присмотром охраны. Я даже не заговорю с ними, если ты так хочешь. Просто... дай мне почувствовать их тепло.

Чонгук подошел ближе. Его тень накрыла хрупкую фигуру омеги. Он положил руки Чимину на плечи, и тот инстинктивно вздрогнул, но не отстранился. У него больше не было сил на сопротивление.

– Мы уже обсуждали это, малыш, – Чонгук наклонился, вдыхая запах волос Чимина. – Дети должны расти в стабильности. Ты слишком эмоционален. Твои слёзы, твоя дрожь... это пугает Чонхёна. Он начинает задавать вопросы. А Субин слишком мал, чтобы чувствовать твою нестабильную энергетику. Им нужен покой.

– Покой? – Чимин резко обернулся, его глаза были полны отчаяния и закипающей ярости. – Ты называешь это покоем? Ты крадешь у них папу! Ты растишь их в искусственном мире, где всё подчинено твоим правилам! Чонхён скоро забудет, как я выгляжу!

– Он никогда не забудет тебя, – Чонгук провел большим пальцем по бледной щеке Чимина. – В его комнате стоит твой портрет. Я каждый вечер рассказываю ему, как сильно папа его любит, но как сильно он болен и нуждается в тишине. Я создаю для тебя образ святыни, Чимин. Разве это не то, чего ты достоин?

– Я достоин быть человеком, а не иконой в твоём подвале! – Чимин упал на колени, хватая Чонгука за полы дорогого пиджака. – Умоляю тебя... Чонгук, я никогда ничего не просил у тебя искренне, я только подчинялся. Но сейчас... я прошу тебя как отца моих детей. Раз в месяц. Всего один раз в месяц позволь мне провести с ними час. Я сделаю всё, что ты захочешь. Я буду самой покорной омегой, я никогда больше не закричу, я буду улыбаться тебе, я... я буду любить тебя, если ты этого хочешь! Только дай мне детей!

Чонгук замер. На его лице промелькнула тень чего-то похожего на жалость, но она мгновенно сменилась холодным, расчетливым блеском. Он медленно отцепил дрожащие пальцы Чимина от своего пиджака.

– Ты предлагаешь мне сделку, Чимин? – спросил он, и в его голосе прорезалась опасная сталь. – Любовь в обмен на свидания? Ты думаешь, я настолько глуп, что куплюсь на твою ложь? Твоя «любовь» будет пахнуть горечью и притворством. Мне это не нужно.

– Тогда что тебе нужно?! – закричал Чимин, захлебываясь слезами. – Я отдал тебе всё! Своё тело, свою свободу, свою молодость! Что ещё ты хочешь забрать?!

– Твою гордость, – тихо ответил Чонгук. – Ту самую маленькую искру неповиновения, которая всё ещё горит в твоих глазах, когда ты думаешь, что я не вижу. Ты просишь о милосердии, но в твоём сердце — только проклятия в мой адрес.

Чонгук отошел к дверям и нажал кнопку на стене. Через секунду в комнату вошли двое охранников.

– Господин Пак сегодня слишком переутомился, – бросил Чонгук, не глядя на Чимина. – Он забыл правила нашего дома. Ему нужно напомнить, что за каждую попытку манипуляции следует расплата.

– Нет... Чонгук, нет! – Чимин попытался отползти, но охранники крепко перехватили его под руки. – Я просто просил увидеть детей! За что?!

Чонгук обернулся у самого выхода. Его взгляд был абсолютно спокойным, почти безжизненным.

– За то, что ты посмел торговать своими чувствами. За то, что ты считаешь моё раскаяние слабостью. Ты увидишь детей, Чимин. Но не сегодня. И не в следующем месяце. За каждое твоё слово против моей воли я прибавляю ещё тридцать дней одиночества.

– Ты монстр! – прохрипел Чимин, когда его потащили в сторону ванной комнаты, где обычно проходили «воспитательные процедуры», не оставляющие следов на лице, но калечащие душу. – Они вырастут и узнают! Они возненавидят тебя так же, как я!

Чонгук лишь слегка приподнял бровь.

– Они будут любить меня. Потому что я дам им всё то, чего был лишен сам. Я дам им защиту, силу и преданность. А тебя они будут помнить как прекрасный сон, который так и не сбылся.

Дверь в ванную захлопнулась. Чимин почувствовал холод плитки под коленями. Он знал, что сейчас будет. В этот раз не было ремня — Чонгук предпочитал более «современные» методы усмирения. Холодная вода, лишающая возможности дышать, и долгие часы в темноте, где единственным звуком было его собственное сердцебиение.

Когда через час Чонгук вошел в ванную, Чимин лежал на полу, дрожа от холода. Его мокрая рубашка прилипла к телу, волосы спутались. Он выглядел как сломанная кукла, выброшенная за ненадобностью.

Чонгук опустился рядом на корточки. Он взял полотенце и начал осторожно вытирать лицо Чимина, словно не он только что отдал приказ о наказании.

– Тише, малыш... всё закончилось, – шептал он, целуя Чимина в висок. – Видишь, как больно тебе обходится твоё упрямство? Зачем ты это делаешь? Просто живи в мире со мной, и тебе никогда больше не будет больно.

Чимин не отвечал. Его взгляд был устремлен в потолок. В этот момент он окончательно понял: Чонгук никогда его не отпустит. Не потому, что любит, а потому, что Чимин был его единственной связью с реальностью, его личным алтарем, на котором он ежедневно приносил в жертву свою человечность.

Чонгук поднял его на руки и перенес на кровать. Он переодел его в сухую одежду, бережно укрыл одеялом и сел рядом, поглаживая его руку.

– Поспи. Завтра будет новый день.

Чимин закрыл глаза, притворяясь спящим. Он слышал, как Чонгук встал и подошел к окну.

– Смотри, – тихо сказал альфа, обращаясь скорее к самому себе, чем к Чимину. – Чонхён забил гол. Он так радуется. Он настоящий боец, Чимин. Он будет великим человеком. Я сделаю для него всё.

Чимин чувствовал, как внутри него что-то умирает окончательно. Эта «любовь» Чонгука к детям была самой страшной частью его натуры. Он искренне верил, что, уничтожая их папу, он делает их жизнь лучше. Он создавал для них рай на костях того, кто их родил.

Прошло ещё два дня. Чимин не произнес ни слова. Он послушно ел, принимал лекарства и позволял Чонгуку обнимать себя по ночам. Он стал той самой «святыней», о которой говорил альфа — безмолвной, неподвижной и пустой.

На третий день Чонгук принес в комнату ноутбук.

– Я решил сделать тебе подарок, – сказал он, ставя устройство перед Чимином. – Раз ты так хочешь видеть детей, я установил дополнительные камеры в детской и в игровой комнате. Теперь ты можешь видеть их двадцать четыре часа в сутки. В прямом эфире. Со звуком.

Чимин посмотрел на экран. Там, в яркой, залитой светом комнате, Чонхён строил замок из лего. Субин лежал на коврике рядом, перебирая ножками. В комнату вошел Чонгук (на экране он выглядел ещё более внушительным). Он опустился на пол рядом с сыном, и Чонхён тут же бросился ему на шею.

– Папа! Смотри, какой я построил дом! – голос мальчика из динамиков звучал звонко и счастливо.

– Молодец, чемпион, – Чонгук на экране поцеловал сына в макушку и осторожно взял на руки Субина. – Смотри, какой наш младший сегодня активный. Наверное, хочет пойти погулять.

Чимин смотрел на это, и его сердце разрывалось на куски. Это была идеальная семья. Отец и двое сыновей. И в этой картине не было места для него. Он был сторонним наблюдателем, призраком, которому позволили подглядывать за чужим счастьем через замочную скважину.

– Тебе нравится? – спросил реальный Чонгук, стоящий за его спиной.

Чимин медленно повернул голову. На его лице не было ни слез, ни благодарности. Только бесконечная, выжженная пустыня.

– Это самая жестокая пытка, которую ты мог придумать, – прошептал он. – Ты даешь мне видеть их, но лишаешь возможности коснуться. Ты показываешь мне, как им хорошо без меня. Ты убиваешь меня медленнее, чем раньше, Чонгук. Но гораздо эффективнее.

Чонгук нахмурился. Он искренне не понимал. В его искаженном мире это был акт высшего милосердия.

– Я дал тебе то, о чем ты просил, – отрезал он. – Перестань быть таким неблагодарным. Если ты снова начнешь истерику, я отключу доступ.

Чимин снова отвернулся к экрану. Он смотрел, как Чонхён смеется, как Субин тянет ручки к отцу. Он видел, как Чонгук на экране выглядит счастливым.

Это была победа Чонгука. Полная и окончательная. Он создал мир, в котором Чимин был лишним, но при этом оставался необходимым элементом декора.

Ночью, когда Чонгук уснул, Чимин подошел к ноутбуку. Он смотрел на спящих детей. Камеры в детской имели режим ночного видения. Маленькие фигурки под одеялами казались призраками.

– Я здесь, – прошептал Чимин, касаясь пальцами экрана. – Я всегда здесь, мои маленькие. Даже если вы никогда об этом не узнаете.

Он знал, что завтра Чонгук снова придет с «подарками». Он знал, что завтра его снова будут обнимать руки, которые отдавали приказы о его наказании. И он знал, что эта золотая клетка никогда не откроется.

Чонгук раскаялся в своей жестокости, но он не раскаялся в своем желании обладать. Его любовь была формой владения, его забота — формой контроля.

Чимин лег обратно в постель, прижимаясь к теплому боку спящего альфы. Он ненавидел себя за то, что это тепло было единственным, что у него осталось. Он ненавидел Чонгука за то, что тот уничтожил в нем всё, кроме потребности быть рядом со своим мучителем.

В саду под окнами расцветал жасмин. Его тяжелый, сладкий аромат просачивался даже сквозь систему фильтрации воздуха. Чимин закрыл глаза, представляя, как он идет по этому саду, как берет на руки Субина, как берет за руку Чонхёна...

Но в реальности была только тишина, прерываемая ровным дыханием монстра, который искренне верил, что он — лучший отец в мире.

И в этой тишине Чимин наконец-то перестал бороться. Он стал тем, кем его хотел видеть Чонгук — прекрасной, безмолвной тенью, чей единственный смысл существования заключался в том, чтобы быть отражением чужой власти.

Слёзы мёртвого жасмина высохли на его щеках, не оставив следа. Впереди были годы такой же тишины, таких же экранов и такой же любви, которая была страшнее любой ненависти.

– Я люблю тебя, Чимин, – пробормотал Чонгук во сне, крепче прижимая омегу к себе.

Чимин не ответил. Он смотрел в темноту, где на экране монитора два маленьких сердца бились в ритме, который он больше никогда не сможет разделить. Противостояние закончилось. Победитель получил всё, но цена этой победы — мёртвая душа того, кого он клялся защищать.

Жасмин продолжал цвести, наполняя дом запахом смерти, который все принимали за аромат жизни.