← Назад к обзору

Потому что это я

Жертвоприношение в саду жасмина

– Пожалуйста, Чонгук. Не ради меня, – Чимин стоял посреди залитой утренним светом гостиной, и его голос, обычно тихий и надтреснутый, сегодня звучал с пугающей ясностью. – Субину уже полгода. Он скоро начнет узнавать лица, он начнет формировать привязанности. Ты хочешь, чтобы он тянул ручки к няням в масках, а не к тому, кто носил его под сердцем?

Чонгук сидел в глубоком кожаном кресле, перелистывая отчеты. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска из холодного мрамора. Он не поднимал глаз, но Чимин видел, как напряглись его пальцы, сжимающие край папки.

– Ты снова начинаешь этот разговор, Чимин, – отозвался альфа, и в его тоне скользнуло опасное предупреждение. – Я ведь уже объяснял: твоя нестабильность...

– Я стабилен как никогда! – Чимин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, которую Чонгук так тщательно выстраивал между ними. – Посмотри на меня. Я ем всё, что ты велишь. Я принимаю все твои лекарства. Я не кричу, я не плачу по ночам. Я стал той идеальной вещью, которую ты хотел из меня вылепить. Но я не могу быть вещью для своих детей.

Чонгук медленно поднял голову. Его темные глаза впились в лицо омеги, изучая каждую черточку. Чимин действительно изменился. Он больше не был тем испуганным подростком, которого можно было сломить одним ударом ремня. Он стал прозрачным, как тонкий фарфор, но в этой прозрачности теперь чувствовалась стальная воля обреченного.

– Ты хочешь к ним, – констатировал Чонгук. Это не был вопрос.

– Я хочу быть их папой. По-настоящему. Хочу чувствовать запах макушки Субина. Хочу помогать Чонхёну с уроками, а не смотреть на его затылок через объектив камеры. Чонгук... – Чимин опустился на колени прямо перед креслом, кладя свои ладони на колени альфы. – Если в тебе осталось хоть немного того раскаяния, о котором ты твердил, дай мне этот шанс.

Чонгук накрыл ладонь Чимина своей. Его кожа была горячей, почти обжигающей по сравнению с ледяными пальцами омеги. Он молчал долго, так долго, что Чимин начал слышать биение собственного сердца.

– Свобода доступа к детям — это огромная ответственность, – наконец произнес Чонгук, и его голос стал бархатистым, вкрадчивым. – Ты ведь понимаешь, что я не могу дать тебе это просто так. Я должен быть уверен, что ты не используешь их как оружие против меня. Что ты не отравишь их разум своей ненавистью.

– Я никогда не причиню им вреда, – выдохнул Чимин.

– Вред бывает разным, малыш. Твоя холодность ко мне — это тоже вред для них. Они должны видеть полноценную семью. Счастливых родителей. Любящих друг друга.

Чимин замер. Он понимал, к чему клонит Чонгук. Это была последняя карта в колоде тирана.

– Что ты хочешь? – спросил он, хотя ответ уже ждал его в глубине темных зрачков альфы.

– Мне не нужна твоя покорность, Чимин. Мне её достаточно. Мне не нужна твоя тишина. Я хочу того, чего ты лишил меня в тот день, когда я впервые поднял на тебя руку. Я хочу твою любовь.

Чимин невольно горько усмехнулся.

– Любовь нельзя купить или выменять, Чонгук. Ты сам это знаешь.

– О, ты ошибаешься. Любовь можно взрастить. Если ты перестанешь сопротивляться. Если ты откроешься мне. Я хочу, чтобы ты встречал меня вечером не с опущенной головой, а с улыбкой. Я хочу, чтобы ты сам касался меня, без приказа. Я хочу, чтобы в твоих глазах я видел не палача, а своего альфу.

– Ты просишь меня о невозможном, – прошептал Чимин.

– Нет, я предлагаю тебе сделку, – Чонгук наклонился ниже, его дыхание коснулось губ Чимина. – Ты даришь мне иллюзию любви, настолько совершенную, что я сам в неё поверю. Ты становишься моей нежной, преданной омегой. Ты впускаешь меня в свое сердце, даже если тебе придется его для этого взломать. А взамен...

Он сделал паузу, и Чимин почувствовал, как мир вокруг затаил дыхание.

– Взамен я убираю всю охрану из твоих покоев. Я позволяю тебе проводить с детьми столько времени, сколько ты захочешь. Ты будешь завтракать с ними, гулять, укладывать их спать. Ты станешь полноценным хозяином этого дома. Но только при одном условии: когда я вхожу в комнату, ты принадлежишь мне. Душой и телом. Без остатка.

Чимин закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись картины: Субин, делающий первые шаги к нему, а не к няне; Чонхён, рассказывающий ему свои детские секреты; тихие вечера в детской, где нет камер и надзирателей. Эта мечта была такой ослепительной, что ради неё можно было сжечь остатки собственной личности.

– Хорошо, – сказал Чимин, и это слово едва не застряло в его горле. – Я согласен.

Чонгук резко выдохнул, словно он сам не верил, что это сработает. Он обхватил лицо Чимина ладонями, заставляя его открыть глаза.

– Докажи мне это сейчас, – потребовал он. – Поцелуй меня. Не так, как ты делаешь это обычно — как мертвец. Поцелуй меня так, словно ты ждал этого момента всю жизнь.

Чимин почувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения, но он подавил этот импульс. Он представил лицо Чонхёна. Представил маленькие пальчики Субина. Он потянулся вверх, обвивая шею Чонгука руками. Его губы коснулись губ альфы — сначала робко, а затем с той самой искусственной страстью, которую он поклялся изображать.

Это был поцелуй предателя, поцелуй человека, который продает свою душу за право обнять своих детей. Чонгук ответил с жадностью, с каким-то отчаянным упоением, сминая его губы, лихорадочно прижимая к себе.

Когда они отстранились друг от друга, Чонгук выглядел почти пьяным. Его глаза блестели.

– Иди к ним, – прохрипел он, отпуская Чимина. – Они в саду. И... Чимин?

Омега, уже готовый сорваться с места, замер.

– С этого дня двери в твою комнату больше не будут запираться на замок. Помни о нашей сделке.

Чимин не бежал — он летел. Он пронесся через коридоры, мимо застывших в изумлении охранников, через стеклянные двери террасы прямо на залитый солнцем газон. Жасмин в саду цвел с неистовой силой, его аромат кружил голову, но теперь он не казался Чимину запахом смерти.

– Папа! – Чонхён, увидев его, выронил мяч. Его глаза округлились, он замер на секунду, словно не веря, что это не очередное видение на экране монитора.

– Чонхён-и! – Чимин упал на траву, раскрывая объятия.

Мальчик врезался в него на полном ходу, обхватывая руками за шею. Чимин уткнулся лицом в его плечо, вдыхая запах ребенка — запах мыла, травы и чистого детского пота. Он рыдал, не в силах сдержаться, и эти слезы смывали годы боли, проведенные в подвале.

– Ты выздоровел? Ты больше не будешь уходить? – лепетал Чонхён, шмыгая носом.

– Больше никогда, маленький мой. Я всегда буду рядом.

Няня, стоявшая у коляски, робко отступила, когда Чимин подошел к Субину. Младший сын проснулся и теперь смотрел на мир своими огромными, темными глазами. Чимин дрожащими руками взял его на руки. Ребенок был тяжелым, теплым и пах молоком. Он издал короткий звук, похожий на воркование, и схватил Чимина за палец.

– Привет, Субин-и... это я. Это твой папа.

Чонгук наблюдал за этой сценой с балкона второго этажа. Он сжимал перила так сильно, что костяшки пальцев побелели. В его груди боролись два чувства: триумф от того, что он наконец-то получил то, что хотел, и ледяной страх от осознания того, какую цену он за это заплатил. Он видел, как Чимин сияет в лучах солнца, как он смеется вместе с Чонхёном, и понимал, что эта радость — единственная настоящая вещь в этом доме. А его «любовь», которую он выторговал, всегда будет иметь привкус пепла.

Вечер наступил слишком быстро. Чимин сам искупал детей — впервые в жизни. Он читал Чонхёну сказку, пока тот не уснул, крепко сжимая руку папы. Он укачал Субина, напевая ему ту самую колыбельную, которую пел себе в темноте подвала, чтобы не сойти с ума.

Когда в детской воцарилась тишина, Чимин встал. Его сердце забилось быстрее, но не от радости. Пришло время платить по счету.

Он прошел в спальню Чонгука. Дверь была приоткрыта. Альфа сидел на кровати, сбросив пиджак и расстегнув верхние пуговицы рубашки. В комнате горел лишь тусклый свет ночника.

– Они спят? – тихо спросил Чонгук.

– Да. Они прекрасны, Чонгук. Спасибо тебе за этот день.

Чимин подошел к нему. Он знал, что сейчас начнется его личный ад, но он был готов. Он сам начал расстегивать пуговицы на своей рубашке, глядя Чонгуку прямо в глаза.

– Не делай этого так, – Чонгук перехватил его руки. – Не как жертва на алтаре. Помнишь? Ты обещал мне любовь.

Чимин сглотнул. Он заставил свои мышцы расслабиться. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие ароматом жасмина, доносящимся из открытого окна, и заставил себя улыбнуться — мягко, нежно, так, как он улыбался Чонхёну всего час назад.

– Я помню, – прошептал он, притягивая голову Чонгука к своей груди. – Иди ко мне.

То, что произошло дальше, было самым сложным спектаклем в жизни Чимина. Он шептал Чонгуку ласковые слова, он откликался на каждое его движение, он имитировал удовольствие с такой убедительностью, что альфа в какой-то момент потерял контроль, забывая о своей обычной жестокости. В эту ночь Чонгук не бил его, не унижал. Он пытался дотянуться до души Чимина, не понимая, что та надежно спрятана за стальной дверью, ключи от которой Чимин выбросил в тот момент, когда переступил порог детской.

Когда всё закончилось, и Чонгук уснул, прижимая Чимина к себе так крепко, словно боялся, что тот исчезнет с первыми лучами солнца, омега остался лежать в темноте.

Он смотрел на лунный свет, пробивающийся сквозь ветви жасмина. Его тело было в синяках — не от ударов, а от слишком сильных объятий альфы, который пытался впитать его в себя. Чимин чувствовал себя грязным, опустошенным, уничтоженным. Но потом он вспомнил ощущение маленькой ладошки Субина в своей руке. Вспомнил смех Чонхёна.

«Это стоит того», – подумал он.

Он будет играть эту роль завтра. И послезавтра. И через год. Он станет идеальной женой для монстра, он будет дарить ему «любовь», которую тот так жаждал, он будет встречать его поцелуями и улыбками. Он превратит свою жизнь в бесконечный маскарад, чтобы его дети могли расти в свете, а не в тени подвала.

Чимин осторожно высвободил руку и коснулся волос спящего Чонгука. В этом жесте не было нежности — только ледяное осознание своей победы. Чонгук думал, что он купил любовь Чимина. Но на самом деле он просто арендовал его тело, отдав взамен единственное оружие, которое у него было — контроль.

Теперь Чимин был сердцем этого дома. Он знал все слабости Чонгука, он знал, как манипулировать его раскаянием, как играть на его чувстве вины. Он больше не был жертвой. Он стал самым опасным существом в этом особняке — омегой, которой нечего терять, потому что она уже всё потеряла.

– Спи, мой альфа, – едва слышно прошептал Чимин, и в его голосе прозвучал яд, скрытый за медом. – Наслаждайся своей иллюзией. Пока я рядом, ты будешь верить, что ты прощен. Но ты никогда не узнаешь, что каждый твой поцелуй для меня — как глоток уксуса.

Утром Чонгук проснулся от того, что Чимин нежно целовал его в плечо.

– Доброе утро, – улыбнулся омега, и его глаза сияли так ярко, что Чонгук на мгновение поверил в чудо.

– Ты действительно... ты не сердишься? – спросил альфа, поглаживая его по щеке.

– Как я могу сердиться на того, кто вернул мне смысл жизни? – Чимин прижался к нему, пряча лицо на его груди, чтобы Чонгук не увидел правды. – Пойдем к детям. Чонхён просил, чтобы ты сегодня научил его плавать.

Чонгук рассмеялся — искренне, громко. Он подхватил Чимина на руки и закружил по комнате. Он был счастлив. Он получил свою сказку.

А Чимин, глядя через его плечо в окно, видел сад, где жасмин ронял свои белые лепестки на траву. Эти лепестки напоминали ему осколки его разбитой души. Но он знал: пока он улыбается, его дети в безопасности. И это было единственное жертвоприношение, которое имело смысл в этом проклятом доме из слоновой кости.

Сделка была заключена. И в этой игре, где ставкой была любовь, проиграли оба, но только один из них знал об этом. Чонгук владел миром, но жил в обмане. Чимин жил в аду, но владел будущим своих сыновей.

И над всем этим поместьем продолжал царить запах жасмина — сладкий, удушающий, скрывающий под собой запах тления и невысказанной боли, которая теперь навсегда стала частью их «счастливой» семьи.