Поттер и две слуги спасения
Багряный камень и тени Высшего Блага
Конец июня принес в Шотландию не привычное тепло вересковых пустошей, а липкий, свинцовый холод, сочащийся из растрескавшихся гранитных стен Хогвартса.
Замок казался мертвым. Студенты разъехались по домам на неделю раньше положенного срока: перепуганные родители штурмовали платформу девять и три четверти, забирая детей из школы, где прямо на глазах у сотен свидетелей рухнул вековой уклад магической Британии. В коридорах гуляло эхо, шевеля пыльные гобелены, а каменные горгульи на лестницах скалились с неприкрытой злобой, словно само древнее сердце крепости ощущало позор своего бессилия.
В больничном крыле не пахло целебными зельями мадам Помфри. Здесь пахло остывающим воском, затхлостью и безысходным, давящим отчаянием.
На широкой постели под тяжелым серым пологом лежал Годрик Поттер.
Мальчик, которого тринадцать лет превозносили как живое божество британского магического мира, напоминал выброшенную на берег куклу из дешевого папье-маше. Его некогда румяное, круглое лицо осунулось, кожа приобрела землистый, сероватый оттенок пергамента, а челюсть бессильно отвисла. С уголка приоткрытых губ на накрахмаленную наволочку стекала тонкая нить слюны.
Знаменитый шрам в форме латинской буквы «V» больше не пульсировал алым. Он превратился в плоский, омертвевший кратер, покрытый шелушащейся коростой. После того как первородная энтропия Баэля стерла физическое тело Тома Реддла на кладбище, паразитический осколок души внутри черепа ребенка буквально вскипел и испарился, оставив после себя зияющую, кровоточащую пустоту в ментальном теле.
Рядом с постелью, прямо на холодном каменном полу, сидела Лили Поттер.
Женщина больше не плакала — у нее попросту не осталось слез. Ее изумрудные глаза, когда-то сиявшие живым умом и страстью, потускнели, обратившись в две глубокие, темные впадины. Пальцы, исхудавшие и дрожащие, судорожно сжимали безжизненную, безвольную ладонь младшего сына, пытаясь согреть ее собственным дыханием.
Джеймс Поттер стоял у стрельчатого окна, вперив невидящий взор в расколотую, затянутую мутной ряской гладь Черного озера. Бывший капитан гриффиндорской команды, гордый лорд и непреклонный борец со злом выглядел так, словно пережил два десятка лет в Азкабане. Его плечи были неестественно сгорблены, мантия помята, а в волосах белели широкие полосы чистейшей седины.
– Целители из Мунго отказались от него, Альбус, – голос Джеймса прозвучал сухо, надтреснуто, точно треск сухих веток под сапогом. – Они назвали это «необратимым распадом когнитивного ядра». Сказали... сказали, что мальчик дышит, его сердце бьется, но души там больше нет. Лишь эхо. Пустой сосуд.
Лили вздрогнула от этих слов, издав тихий, горловой всхлип, и уткнулась лицом в край простыни:
– Он не дышит сам... Каждые два часа мне приходится накладывать поддерживающие чары, чтобы его легкие не замирали... Альбус, ради всего святого, скажи, что это можно исправить! Ты же величайший маг столетия! Ты победил Грин-де-Вальда! Ты остановил Волан-де-Морта! Неужели ты позволишь нашему мальчику угаснуть вот так?!
В полумраке палаты послышался мягкий шелест шелковой мантии.
Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор медленно подошел к изголовью кровати.
Верховный чародей Визенгамота был одет в неброские одеяния глубокого лазурного цвета, лишенные привычных золотых звезд и танцующих полумесяцев. Его серебряная борода, заправленная за пояс, казалась потускневшей, а за стеклами очков-половинок больше не плясали озорные искры. Лицо директора покрывала паутина глубоких, резких морщин, высеченных не возрастом, но грузом колоссального, сокрушительного поражения.
Он протянул правую руку, коснувшись кончиками пальцев омертвевшего шрама Годрика.
Бузинная палочка в левом рукаве директора едва заметно завибрировала, посылая слабую диалектическую волну в черепную коробку ребенка. Дамблдор прикрыл глаза.
Его великий, отточенный десятилетиями трансфигурации и высшей менталистики разум погрузился во внутренний мир мальчика. Но там, где раньше кипели эмоции, детская спесь и ядовитое, подпитывающее волю присутствие осколка Тьмы, осталась лишь выжженная, безжизненная воронка. Словно колодец, в который сбросили бочку греческого огня: стены оплавились, вода выкипела, а грунт превратился в токсичное стекло.
– Магическое ядро цело, Джеймс, – тихо, с бесконечной печалью произнес Дамблдор, убирая руку. – Но связующие нити между праной и рассудком разорваны. Лишение симбиотического якоря произошло слишком резко. Чужеродная сила Континента... эта первородная энтропия, которой владеет Гаррисон... она не просто разрушила тело Тома. Она выжгла саму концепцию связи души Реддла с этим миром. А поскольку Годрик тринадцать лет делил с этим осколком свое ментальное естество... пламя задело и его собственную искру.
– Гаррисон... – с глухой, бессильной ненавистью прорычал Джеймс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. – Этот выродок... Он спланировал это! Он стоял там, на поле, и упивался нашим унижением! Он притащил этих шлюх с востока, он продался мясникам из Часовой Башни! Он забрал меч моего отца!
– Джеймс, замолчи! – Лили вскинула голову, и в ее мокрых глазах на мгновение вспыхнула ярость загнанной матери. – Перестань винить его! Ты слышишь меня?! Мы сами выбросили его! Мы оставили его замерзать в разоренном доме, пока таскали Годрика по приемам у Фаджа! Мы отреклись от него перед всей Британией! Чего ты ждал?! Что он приползет к тебе на коленях и отдаст свою победу?!
– Он должен был подчиниться! – вскричал Джеймс, срываясь на хрип. – Он был моим сыном! Он обязан был чтить род! А теперь... посмотри на нас! Нас презирают! Малфой в камере сдает всех наших осведомителей! Скитер смешала наше имя с помоями! А мой сын... мой настоящий мальчик умирает на моих глазах!
– Хватит, – тихий, ровный голос Дамблдора опустился на палату, точно могильная плита.
Воздух в комнате на секунду уплотнился, заставив пламя факелов пригнуться к каменным подставкам.
Директор посмотрел на чету Поттеров, и в его синих глазах блеснул холодный, древний свет, перед которым оба мага мгновенно умолкли, почувствовав себя провинившимися первокурсниками.
– Взаимные упреки не вернут Годрику разум, – мягко, но непреклонно произнес старик. – И они не спасут магическую Британию от катастрофы, которая уже стучится в наши двери.
– Катастрофы? – прошептала Лили, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Но ведь... Темный Лорд мертв. Гаррисон убил его. Разве война не окончена?
– Война против Тома Реддла окончена, – Дамблдор покачал головой, в его голосе прорезалась неподдельная, тяжелая тревога. – Но то, что пришло ему на смену... неизмеримо опаснее. Вы видели Слуг, которых призвал Гаррисон? Вы ощущали давление чародеев Часовой Башни? Это не просто волшебники с континента, Лили. Это реликты Эпохи Богов. Сущности, чье существование нарушает сам баланс современной магии. Часовая Башня веками держалась в тени, презирая наш мир и наш Статут о Секретности. Для них мы — выродившиеся дикари, занимающие их исконные земли.
Дамблдор подошел к окну, встав рядом с Джеймсом. Его взгляд устремился на юг, сквозь сотни миль разделяющего пространства, прямо к туманным огням Лондона:
– Теперь у них есть предлог. Дом Бартоломей обрел законного наследника с силой первородного разрушения. Они взяли под крыло род Гринграсс, они вбили клин между Министерством и древними семьями. Если мы оставим все как есть... через пять лет магическая Британия перестанет существовать. Министерство будет низведено до уровня полицейского участка, а волшебники нашего круга превратятся в бесправных слуг магов Континента.
– Что же нам делать, Альбус? – голос Джеймса дрожал от отчаяния. Мужчина посмотрел на наставника, точно утопающий на соломинку. – Визенгамот парализован. Фадж ползает на брюхе перед их послами. Аврорат деморализован после ареста Крауча. У нас нет сил противостоять им.
– Сила есть всегда, мальчик мой, – Дамблдор мягко опустил ладонь на плечо Джеймса. – Если ты готов заглянуть за грань привычных догм. Ради мира. Ради сохранения будущего наших детей. Ради Высшего Блага.
Он повернулся к постели, бросив долгий, задумчивый взгляд на неподвижного Годрика:
– Доверьтесь мне в последний раз. Перевезите мальчика в родовое поместье. Наложите чары глубокого стазиса и ждите моего зова. Я найду способ исцелить его. Я верну Годрику его искру. Но когда он откроет глаза... мир должен быть готов принять своего истинного защитника.
Лили судорожно закивала, прижимая ладонь сына к своей груди:
– Мы сделаем все... Все, что ты скажешь, Альбус. Только спаси его.
Дамблдор ничего не ответил. Лишь слегка склонил голову и неслышной, старческой походкой покинул больничное крыло.
***
Кабинет директора на седьмом этаже встретил своего хозяина привычной полутьмой.
Серебряные приборы на тонконогих столиках, обычно весело свистевшие, выпускавшие клубы разноцветного пара и щелкавшие латунными шестеренками, сейчас стояли неподвижно. Многие из них треснули: тонкие кварцевые линзы не выдержали пространственного удара, когда на кладбище Литтл-Хэнглтона разорвалась связь крестража.
На высокой золоченой жерди у окна сидел Фоукс.
Феникс не издал приветственной рулады. Священная птица сидела, нахохлившись, спрятав клюв под огненное крыло, и ее перья отливали не радостным алым золотом, а тусклым, тревожным багрянцем угасающего костра.
– И ты чувствуешь это, старый друг, – негромко произнес Дамблдор, закрывая за собой тяжелую дубовую дверь тройным запирающим заклинанием.
Портреты бывших директоров вдоль стен притворились спящими, но Альбус прекрасно знал, что за каждым его шагом следят десятки внимательных, настороженных глаз. Лишь Финеас Найджелус Блэк не стал скрывать ядовитой ухмылки, лениво покачиваясь в своей раме:
– Ну что, Альбус? Твой карточный домик рассыпался от одного чиха чистокровного бастарда? Я предупреждал тебя: кровь Блэков и Поттеров нельзя обуздать примитивными сказками о всепрощении. Теперь мальчишка сотрет тебя в порошок, и ни один феникс не спасет твою седую бороду.
– Помолчите, Финеас, – спокойно отозвался Дамблдор, даже не взглянув на полотно. – Ваше злорадство столь же поверхностно, сколь и ваши познания в законах равновесия.
В этот момент пламя в камине вспыхнуло изумрудным огнем.
Из вихря зеленой сажи на ковер бесшумно шагнул Северус Снейп.
Зельеварен выглядел ужасающе. Черная мантия висела на его костлявом теле, лицо казалось вылепленным из серого воска, а под глазами залегли глубокие темные тени. Он не стал церемониться, шагнув прямо к письменному столу:
– Они начали зачистку, Альбус.
Дамблдор медленно опустился в свое кресло с высокой спинкой, сложив длинные пальцы домиком:
– Подробнее, Северус.
– Исполнители Часовой Башни не стали ждать официальных запросов, – Снейп говорил быстро, отрывисто, и в его голосе сквозил холодный, неподдельный ужас перед новой силой. – Прошлой ночью группа в серых мундирах вскрыла родовые склепы Лестрейнджей в Уэльсе. Они выпотрошили защитные контуры шестого круга менее чем за двадцать минут. Чаша Пенелопы Пуффендуй изъята. Гринготтс не посмел даже пикнуть: гоблины заперлись на нижних уровнях после того, как эта рыжая ведьма, Аодзаки, одним щелчком пальцев распылила трех зачарованных стражей у входа в банк.
Снейп нервно дернул левым рукавом, сжимая предплечье:
– Моя Метка... Она больше не спит, Альбус. Но она и не горит. Она холодеет. С каждым часом я чувствую, как остатки связи с Темным Лордом кристаллизуются, превращаясь в мертвый лед. Этот мальчишка... Гаррисон... Он методично уничтожает якоря Реддла. Медальон Блэков уже передан в Белгравию — Сириус лично вручил его этой лисице в обмен на дипломатический иммунитет. Если они найдут кольцо Мраксов...
– Они уже знают, где оно, – перебил его Дамблдор, и его голос был абсолютно ровен. – Гаррисон читал дневники Салазара на парселтанге. Он опережает нас на три шага во всем, что касается географии крестражей.
– Тогда все кончено! – Снейп с силой ударил бледным кулаком по полированному дереву стола. – Вы понимаете это?! Магическая Британия отдана на растерзание Континенту! Малфой выдал Визенгамоту списки всех тайных фондов! Половина попечительского совета школы уже пакует чемоданы для бегства во Францию! А вы сидите здесь и рассуждаете о равновесии?! Лили... Лили сломлена! Ее сын — растение! Ради чего я шпионил четырнадцать лет, Альбус?! Ради того, чтобы ее первенец пришел и растоптал все, что мы пытались спасти?!
Дамблдор поднял взгляд. Синие глаза старика впились в лицо зельевара с такой сокрушительной, подавляющей силой, что Снейп невольно отшатнулся, задохнувшись на полуслове.
– Успокойся, Северус, – произнес Дамблдор, и в комнате словно упало атмосферное давление. – Ты забываешь, с кем говоришь. Ты думаешь, мой план строился лишь на одном пророчестве Сивиллы Трелони? Ты полагаешь, что я провел полвека на вершине магического мира, не предусмотрев возможность вмешательства внешних сил?
Снейп замер, подозрительно прищурившись:
– О чем вы?
– Том Реддл был болезнью, Северус. Тяжелой, гнойной язвой на теле нашего общества, но язвой понятной, предсказуемой. Мы знали его истоки, мы знали его страхи. Но Часовая Башня... это не болезнь. Это чужой организм, который пришел поглотить нас целиком. Они живут законами первобытной тайны. Для них люди — мусор, а магия — лишь инструмент достижения Истока. Если они закрепятся в Лондоне, наш мир будет уничтожен изнутри.
Дамблдор поднялся из-за стола, расправив плечи. Его фигура внезапно утратила старческую немощь, словно сбросив невидимый саван:
– Я не позволю этому случиться. Ни во имя Бартоломей, ни во имя кого бы то ни было еще. Ступай, Северус. Продолжай наблюдение за Министерством. Огради поместье Поттеров от репортеров. И... приготовь свои лаборатории. Мне понадобятся самые чистые, самые нестабильные катализаторы трансмутации плоти, которые только способно создать твое искусство.
Снейп пристально посмотрел на директора, пытаясь прочесть хоть что-то за непроницаемыми окклюментными щитами великого мага. Но там была лишь сияющая, непреодолимая стена белого огня.
– Будет исполнено, директор, – глухо уронил зельевар, отступил к камину и исчез в зеленом вихре пламени.
***
Когда за Снейпом закрылся каминный портал, Дамблдор подошел к стене позади своего кресла.
Здесь, между портретами Дилис Дервент и Эверхарда, висело старинное зеркало в тяжелой раме из черного мореного ясеня. Поверхность стекла не отражала комнату: она была затянута густым, маслянистым серебряным туманом, внутри которого медленно вращались три концентрических рунических круга древнескандинавского строя.
Дамблдор извлек Бузинную палочку.
Ее бугристый, сучковатый стержень слабо пульсировал в руке старца. Величайший из Даров Смерти, инструмент непобедимости, созданный самой Смертью на берегу бездонной реки. Дамблдор никогда не упивался ее кровавой славой, но сегодня... сегодня древнее дерево жаждало деяний истинного масштаба.
– *Circulum dissolvere. Veritas in cinere,* – негромко произнес он на чистейшей латыни эпохи принципата.
Кончик Бузинной палочки коснулся центральной точки стекла.
Серебряный туман внутри зеркала всколыхнулся, закружился в воронку и с тихим хрустальным звоном лопнул. Стекло исчезло, открыв глубокую, темную стенную нишу, выбитую прямо в монолитной скале основания башни.
Внутри ниши, на подушке из черного самаркандского шелка, стоял ларец.
Он не был сделан из золота или серебра. Его стенки были вытесаны из цельного куска метеоритного орихалка — металла столь древнего, что он помнил крушение цивилизаций до наступления ледникового периода. На крышке ларца не было замочной скважины. Лишь углубление в форме человеческой ладони, иссеченное рунами алхимического брака Серы и Ртути.
Дамблдор медленно снял кольцо с левой руки и прижал обнаженную ладонь к холодному металлу.
Орихалк отозвался голодным, всасывающим импульсом. Раздался тихий шипящий звук — металл взял свою десятину крови, проверив чистоту духовной клятвы.
*ЩЕЛК.*
Крышка ларца плавно откинулась назад.
Комната мгновенно наполнилась густым, пьянящим, невыносимо плотным ароматом.
Это не был запах цветов или благовоний. Так пахла сама ткань жизни в момент ее триумфа над энтропией: терпкий мускус первородной земли, соленый привкус крови, озон весенней грозы и тяжелая, расплавленная сладость спелого граната. Воздух вокруг стола задрожал от чудовищного гравитационного и пранического давления.
На черном бархате внутри ларца покоился предмет величиной с кулак взрослого мужчины.
Философский Камень.
Великий Магистериум. Рубиновый Лев алхимиков. Венец творения Николаса Фламеля.
Он не был правильной формы. Камень напоминал необработанный, бугристый сросток кристаллов темно-багряного, почти черного цвета. Но внутри этой кристаллической решетки медленно, завораживающе переливалось жидкое, густое рубиновое сияние. Словно чье-то гигантское, бессмертное сердце было сжато до размеров минерала и продолжало биться, посылая в пространство медленные, тяжелые волны абсолютной жизненной силы.
– Уничтожен... – на губах Дамблдора появилась едва заметная, горькая усмешка. – Какой наивный, какой утешительный миф для школьников и глупцов из Министерства.
Старик медленно протянул руку и коснулся кристалла пальцами.
Контакт вызвал мгновенную вспышку.
По руке Дамблдора, от кончиков пальцев вверх к предплечью, пронеслись сияющие алые нити трансмутационного огня. Старик глубоко, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Боль была острой, но за ней пришло нечто куда более пугающее — ощущение безграничного, бьющего через край могущества.
Четыре года назад, когда Квиррелл пытался выкрасть камень из подземелий, Дамблдор действительно объявил о его уничтожении. Но ни один истинный адепт герметизма не уничтожит величайшее достижение человеческого разума ради сиюминутного спокойствия толпы.
Николас Фламель, уставший от шести веков бренного существования, действительно добровольно ушел за грань. Но перед тем как выпить последний яд забвения, старый француз передал сердце своей жизни тому единственному, кого считал способным распорядиться им во имя защиты человечества.
*«Мир слеп, Альбус,* – звучал в памяти старика далекий, шуршащий голос учителя. – *Волшебники думают, что мой камень создан лишь для золота и продления дряхлой плоти. Они не понимают сути Великой Работы. Камень — это не лекарство. Камень — это отпечаток концепции совершенства. Это инструмент, способный переписать испорченную материю по лекалам изначального замысла. Если придет день, когда Тьма разорвет саму основу порядка... используй его. Не бойся испачкать руки в его крови. Ибо созидание нового всегда требует жертвы былого».*
Дамблдор бережно извлек рубиновый кристалл из ларца.
Камень был тяжелым, неестественно тяжелым для своего объема — казалось, в нем была спрессована масса целой гранитной горы.
Старик подошел к длинному алхимическому столу, скрытому в глубине личных покоев за директорской спальней. Здесь, вдали от чужих глаз, на массивных штативах покоились колбы из кварцевого стекла, серебряные реторты и тигли из вулканического базальта, соединенные сложнейшей системой стеклянных змеевиков.
Дамблдор положил Камень в центр чаши из чистого платинового сплава.
Затем он поднял Бузинную палочку.
Его лицо ожесточилось. Каждая черта заострилась, превратившись в лик древнего ветхозаветного пророка, готового сжечь города ради спасения веры:
– Ты думаешь, Гаррисон, что твой первородный холод непобедим? – прошептал Дамблдор в пустоту лаборатории. – Ты полагаешь, что энтропия Баэля — абсолютный закон этой вселенной? Ты ошибаешься, дитя. Ты забыл, что до того, как холод сковал пустоту, в мире вспыхнул Свет.
Бузинная палочка описала сложнейшую гексаграмму над платиновой чашей.
– *Ignis Philophorum! Exsurge, Cor Mundi!*
Из кончика палочки вырвался ослепительный луч белого трансцендентного пламени.
Огонь охватил Философский Камень.
Обычное вещество испарилось бы за сотую долю секунды. Но рубиновый минерал лишь запульсировал быстрее. Из его пор начала сочиться густая, светящаяся алая влага — концентрированный Эликсир Жизни, Первородная Роса алхимиков.
Капли с глухим шипением падали на дно чаши, наполняя комнату нестерпимым жаром. Воздух вокруг стола закипел, искажая пространство: предметы двоились, время словно замедлило свой бег, подчиняясь присутствию субстанции, стоящей выше законов физического распада.
Дамблдор поднес серебряный кубок к носику чаши, наполнив его на треть густой багряной жидкостью.
Он не колебался ни секунды.
Старик поднес кубок к губам и сделал один глубокий глоток.
В ту же секунду мир вокруг него взорвался.
Дамблдор рухнул на колени, опершись ладонями о каменный пол лаборатории. Из его груди вырвался хриплый, сдавленный стон, перешедший в глухой рык.
Каждая клетка его стопятидесятилетнего тела была охвачена невыносимым, яростным пожаром. Это не было исцеление — это была насильственная, фундаментальная трансмутация материи.
Его Магические Цепи — те самые каналы, которые волшебники Британии называли магическими ядрами и которые с годами неизбежно истончались и забивались духовным шлаком, — вспыхнули серебряно-золотым светом. Эликсир выжигал возрастную немощь каленым железом.
Кожа на руках старика на глазах натянулась, разгладилась, теряя старческую пергаментную дряблость. Мышцы налились сухой, стальной упругостью. Седые, поредевшие волосы на голове и в бороде начали стремительно темнеть у корней, приобретая благородный, сияющий оттенок платины и червонного золота.
Но главное изменение произошло в его ауре.
Давление, исходившее от Дамблдора, пробило защитные купола лаборатории. В башне задрожали стекла. Каменные плиты пола покрылись паутиной микротрещин. Фоукс на своей жерди расправил гигантские огненные крылья, издав ликующий, громовой клекот, приветствуя возрождение своего повелителя.
Дамблдор медленно поднялся на ноги.
Он больше не был дряхлым старцем, опирающимся на посох и прячущим усталость за благодушной улыбкой.
Перед зеркалом стоял исполин магической мощи в расцвете своих сил — тот самый Альбус Дамблдор, который в тысяча девятьсот сорок пятом году на руинах Нюрнберга сломал волю Геллерта Грин-де-Вальда. Его синие глаза горели незамутненным, пугающим сиянием чистейшей праны, способной распылять горы.
– Чудесно... – выдохнул он, сжимая кулак. Костяшки пальцев хрустнули с силой сжимающегося пресса. – Поистине чудесно.
Он повернулся к столу, где в платиновой чаше все еще оставалась добрая половина драгоценного багряного эликсира.
– Первый шаг завершен, – произнес Дамблдор, и его голос звучал подобно раскату далекого весеннего грома. Глубокий, бархатный баритон, лишенный малейшего дребезжания старости. – Теперь — второй. Самый важный.
Он взял со штатива пустой хрустальный сосуд, зачарованный рунами стазиса, и аккуратно перелил остатки рубиновой жидкости.
Затем его взгляд упал на свиток пергамента, лежащий рядом с астрономическими таблицами.
Там, четким, летящим почерком директора, были нанесены новые контуры великого чертежа. План, который должен был вернуть контроль над судьбой мира.
– Ты думал, что Годрик сломлен навсегда, Гаррисон? – Дамблдор провел кончиком Бузинной палочки по строкам расчетов. – Ты полагал, что пустой сосуд непригоден для битвы? Какая детская, ограниченная логика.
Старик улыбнулся — холодной, пугающей улыбкой великого мастера, нашедшего гениальный ход в безнадежной партии.
Годрик Поттер был пуст. Его человеческая личность, его мелкие капризы, его эгоизм и страхи сгорели вместе с осколком крестража. Для обычных целителей Святого Мунго это было трагедией, смертью разума.
Но для великого алхимика... пустой сосуд был величайшим даром.
– Непорочная материя, – прошептал Дамблдор, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь абсолютной целеустремленности. – Чистый лист, лишенный внутренних противоречий. Сосуд с кровью древнейших родов Британии, готовый принять новую форму.
Дамблдор планировал то, на что за последнюю тыся