Поттер Онимуши
Кровь искупления не ведает пощады
Больничное крыло Святого Мунго на четвертом этаже пахло так же, как пахнут все обители угасания: вываренными корнями лаванды, горькой настойкой безвременника и липким, невыветривающимся страхом.
Лили Поттер сидела у высокой железной кровати, не шевелясь уже двенадцатый час.
Ее ладони, еще недавно холеные, привыкшие к мягкому шелку министерских приемов и теплому пергаменту старинных книг, судорожно вцепились в край грубого больничного покрывала. Пальцы одеревенели, побелели в суставах, ногти почти пробили ткань, но она не чувствовала боли. Физическая боль была бы милосердием. Настоящая боль выжигала ее изнутри, медленно, слой за слоем сдирая кожу с души.
На постели лежал Годрик.
Ее мальчик. Ее золотое солнце. Тот, ради чьей улыбки она когда-то шагнула навстречу смертоносному лучу Авады. Тот, чье имя гремело на всю Британию.
Теперь от героя осталась лишь высохшая, восковая оболочка. Лицо пятнадцатилетнего подростка казалось лицом глубокого старца. Кожа вокруг глаз запала, превратившись в пергамент, губы потрескались и запеклись черной коркой. Грудь Годрика вздымалась с натужным, свистящим хрипом, будто каждое движение легких стоило ему нечеловеческих усилий. Руки, безвольно брошенные поверх одеяла, мелко подрагивали — последствия того, как неестественная, чужая алхимическая мощь вырывалась из его каналов.
Целители были беспощадны. Сметвик даже не пытался смягчить правду:
– Магическое ядро сожжено на девяносто процентов, миссис Поттер. То, что сделал Альбус... это преступление против природы. Он попытался превратить человеческое тело в сосуд для необузданной тинктуры Философского камня. Если бы чужак... если бы мистер Миямото не вырвал этот камень, ваш сын погиб бы в течение получаса. Его разорвало бы собственным расплавленным ядром. Скажите спасибо японцу. Он сохранил вашему мальчику жизнь. Хотя колдовать он вряд ли сможет когда-либо снова.
*«Скажите спасибо японцу...»*
Слова целителя набатом колотили в висках.
– Гарри... – сорвался с губ Лили сухой, едва слышный шепот.
И стоило этому имени сорваться во тьму палаты, как перед ее внутренним взором с беспощадной четкостью вспыхнул внутренний двор Хогвартса.
Лицо ее первенца.
Оно стояло перед ней, словно высеченное из гранита. Взгляд зеленых глаз — ее собственных глаз, унаследованных от нее, — в котором не было ни ярости, ни мести. Лишь бездонная, ледяная, нечеловеческая пустота. Равнодушие бога, смотрящего на копошащихся в навозе муравьев.
*«Женщина, закрой рот. И никогда больше не смей произносить слово „брат“ в моем присутствии...»*
Лили зажала рот ладонью, подавляя судорожный, рвущийся наружу стон.
Она вспомнила все. Память, долгие годы бережно укутанная сладкими, ядовитыми чарами самооправдания, сорвала с себя саван.
Октябрь 1981 года. Разрушенный коттедж в Годриковой Впадине. Запах гари, крови и серы. Она плакала, сжимая на груди Годрика, на чьем лбу горел багровый росчерк молнии. А рядом, в детской кроватке, сидел Гарри — с разбитой губой, испуганный, с заплаканным личиком, тянувший к ней маленькие ручонки: *«Мама... страшно... мамочка...»*
И тогда вошел он.
Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор.
Его глаза мерцали за круглыми очками тем самым теплым, отеческим светом, которому они с Джеймсом верили больше, чем законам мироздания. Его мягкий, бархатный, убаюкивающий голос:
*«Лили, девочка моя... Пророчество свершилось. Годрик — тот, о ком говорили звезды. Он принял на себя удар Волан-де-Морта и рассеял его тьму. Но тень врага не исчезла. Настанет день, когда Том вернется, чтобы завершить начатое. И Годрик должен встретить его во всеоружии. Вся ваша любовь, все тепло вашего очага, все ресурсы рода Поттер должны быть отданы Спасителю. Вы не можете распыляться. Каждый миг вашего внимания, отданный другому ребенку, ослабит Избранного...»*
*«Но Альбус... Гарри ведь тоже наш сын! Роксана Гринграсс готова забрать его, она его крестная, она окружит его заботой!»* — спорила она тогда, еще не потерявшая остатки материнского рассудка.
*«Нет, Лили. Ни в коем случае. Род Гринграсс нейтрален, они темные практики. Они заразят душу мальчика сомнениями. Магический мир должен видеть только одного героя — Годрика. Если Гарри останется на виду, зависть и ревность разорвут связь братьев. Он должен расти среди маглов. В смирении. Вдали от соблазнов магии. Твоя сестра позаботится о нем. А когда ему исполнится одиннадцать, мы придем за ним. Мы вернем его, словно заблудшую овечку, и он увидит в вас спасителей. Он станет преданным щитом за спиной Годрика. Это необходимо... ради Высшего Блага».*
– Ради Высшего Блага... – Лили впилась ногтями в свои щеки, раздирая кожу до крови. – Ради какого блага, мерзавец?! Ради чьего блага?!
Пелена спала. Чертов морок, который старик плел годами, рассеялся, оставив после себя лишь пепел и руины.
Альбус никогда не любил их. Он не заботился ни о Поттерах, ни о Британии, ни о детях.
Ему не нужны были герои — ему нужно было пушечное мясо. Ему нужны были послушные, искалеченные марионетки, чьи нити сходились в его иссохших пальцах.
Он поощрял спесь Джеймса. Он шептал ему на ухо о «славе рода», превратив некогда благородного, пусть и заносчивого гриффиндорца в напыщенного павлина, слепого к правде. Он позволил Сириусу захлебнуться в собственной жажде приключений, превратив его в цепного пса, бросающегося на любого, на кого укажет палец директора.
И она... Мерлин, она сама!
Гордая Лили Эванс. Лучшая ученица Хогвартса за полвека. Мастерица рун, непревзойденный зельевар, женщина, сумевшая разгадать древнюю магию жертвенной крови и отвести Смерть от своего дома. Во что она превратилась?
В послушную клушу. В фанатичку, кивающую на каждую безумную идею старца. Она позволила бросить своего первенца в чулан под лестницей у сестры, которая ненавидела ее всю жизнь. Она ни разу за десять лет не отправила сову. Ни единой открытки. Ни капли тепла. Они с Джеймсом даже не вспомнили о нем, когда пришло время распределения, потому что все газеты трубили о «триумфальном поступлении Годрика Поттера на Гриффиндор»!
А когда Гарри вернулся...
Лили закрыла лицо ладонями, и плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях.
Когда Гарри вернулся — живой, могучий, свободный от их жалких законов, непостижимый, как сама бездна, — что сделала она? Попыталась упасть на колени? Попросила прощения за украденное детство?
Нет. Она, следуя науськиваниям Дамблдора, потребовала, чтобы он подчинился. Чтобы он вернулся «в семью», которая вышвырнула его на помойку. А когда он отказался плясать под их дудку — она стояла на балконе и молча смотрела, как Дамблдор заливает в вены ее второго сына жидкий алхимический ад, благословляя братоубийство!
– Я чудовище, – прошептала Лили в тишину палаты. – Я собственными руками разрушила свой дом. Я отправила мужа в тюрьму. Я сделала из одного сына калеку... а второго убила в собственном сердце пятнадцать лет назад.
Она подняла голову, глядя в темное стекло окна.
В отражении на нее смотрела не прекрасная волшебница с изумрудными глазами. На нее смотрел призрак. Седые пряди уже серебрили ее потускневшие рыжие волосы. В уголках рта залегли глубокие, горькие складки.
Она вспомнила, кем была до того, как отдала свой разум на растерзание старцу.
Она была Лили Эванс. Той, чьи рунические круги заставляли трепетать Пожирателей Смерти. Той, кого Волан-де-Морт трижды пытался переманить на свою сторону, боясь ее гения в магии крови больше, чем всех авроров министерства вместе взятых.
И эта женщина внутри нее... та, настоящая, не сломленная манипуляциями... подняла голову.
Слезы высохли. Мгновенно. Словно их испарило яростное, ледяное пламя, вспыхнувшее в самой глубине ее существа.
Прощения не будет. Лили знала это так же ясно, как знала свойства лунного камня. Гарри никогда не назовет ее матерью. Он не повернется к ней. Его мир — это Япония, это катаны, это древние духи Они и та темноволосая воительница с глазами цвета запекшейся крови, которая стояла рядом с ним, готовая закрыть его от всего света. Лили для него — пустое место. Прах под ногами.
Но искупление...
Искупление не просят. Искупление вырывают зубами.
Если ее жизнь превратилась в пепелище, если ее сыновья больше никогда не будут смеяться за одним столом, если Джеймс сгниет в Азкабане — тот, кто дергал за веревки, не имеет права дышать.
Альбус Дамблдор не уйдет на покой. Он не сбежит в свои заморские резиденции, чтобы писать мемуары о «тяжелом бремени лидерства». Он не найдет нового мальчика для заклания.
– Я породила тебя своим слепым доверием, Альбус, – тихо, с пугающей мертвостью в голосе произнесла Лили. – Я тебя и уничтожу.
Она медленно встала с табурета.
Подойдя к кровати Годрика, женщина на мгновение коснулась сухими губами горячего, покрытого испариной лба младшего сына:
– Прости меня, мальчик мой. Твоя мать была слепа. Но больше никто и никогда не причинит тебе вреда. Спи.
Поправив одеяло, Лили Поттер выпрямила спину. Воздух вокруг нее едва заметно сгустился, повинуясь пробуждающейся, долго дремавшей силе чистокровной ярости. Она достала из складок плаща свою палочку — десять целых и три четверти дюйма, ива, хлесткая, идеальная для чар и разрушения.
Щелчок пальцев — и чары скрытности окутали ее фигуру, растворив силуэт женщины в воздухе палаты.
Она вышла из госпиталя, не оставив даже следа на начищенном линолеуме.
***
Поместье Поттеров в Годриковой Впадине стояло опечатанным.
После суда Амелия Боунс наложила арест на счета и родовые архивы, но кровные охранные чары дома плевать хотели на министерские бумажки. Для древних камней существовал только один закон — зов крови.
Когда полупрозрачная тень Лили перешагнула порог полуразрушенной кованой ограды, родовые щиты не взорвались тревогой. Они лишь глухо, утробно запели, пропуская хозяйку в сердце запустения.
Дом встретил ее запахом сырости, вековой пыли и старого дерева.
Лили не стала зажигать свет. Ей не нужны были факелы. Взмахнув палочкой, она направила тонкий синий луч прямо в центр гостиной — туда, где под тяжелым выцветшим ковром пряталась плита из темного базальта.
– *Сангвис Ревелатио*, – прошептала она, полоснув лезвием заклятия по ладони.
Густая алая кровь брызнула на камень. Плита с тихим шорохом скользнула в сторону, открывая винтовую лестницу, уходящую глубоко в недра земли.
Здесь, в тайной лаборатории, куда не имел доступа даже Джеймс, Лили Эванс когда-то создавала свои шедевры. Здесь стояли ряды хрустальных реторт, покрытых слоем защитных рун, здесь покоились редчайшие ингредиенты, собранные ею в молодости: яд черной акромантуловой вдовы, пепел феникса, добытый на черных рынках Каира, экстракт сонной омелы и корень мандрагоры, выросшей на могиле самоубийцы.
Но главное лежало в железном сейфе, вмурованном в стену за шкафом с древними манускриптами.
Лили подошла к сейфу, приложила окровавленную ладонь к руническому замку и произнесла тайное слово, которое знала только она:
– *Возмездие.*
Тяжелая дверца со скрежетом распахнулась.
Внутри лежал небольшой, обитый бархатом ларец из мореного дуба, а рядом — толстая тетрадь в обложке из чешуи василиска. Личный дневник ее исследований по магии крови. Та самая тетрадь, которую Дамблдор много лет назад велел ей сжечь, назвав «опасной тропой к падению во тьму».
Она не сожгла ее тогда. Лишь спрятала. И хвала богам, что у нее хватило ума ослушаться старика хотя бы в этом.
Лили открыла ларец. На черном бархате покоился узкий, длинный флакон из цельного дымчатого алмаза.
Внутри флакона переливалась густая, абсолютно черная жидкость, не отражавшая свет. Она поглощала его. Стоило поднести склянку ближе к свече, как пламя испуганно припадало к фитилю, сжимаясь в крошечную синюю точку.
*Слеза Немезиды.*
Зелье, рецепт которого Лили вывела на седьмом курсе, объединив кельтскую некромантию и высшую алхимию Парацельса. Это не был яд в обычном понимании. Это был аннигилятор магической ткани. Стоило капле этого состава коснуться крови волшебника — и его ядро начинало стремительно сворачиваться, пожирая само себя, превращая владельца в прах за считанные секунды. Против него не существовало противоядий. Безоар растворялся в нем, как сахар в кипятке.
– Ты думал, что один владеешь тайнами жизни и смерти, Альбус? – холодно прошептала Лили, бережно пряча флакон во внутренний карман дорожной мантии. – Ты забыл, кто рассчитал для тебя формулу стабилизации крови Годрика перед его первым испытанием с драконом. Ты забыл, кто закрывал твои ошибки все эти годы.
Она знала Дамблдора слишком хорошо.
Человек, проживший больше века во лжи и плетении интриг, всегда имел пути к отступлению. Но Альбус был горд. Он был до омерзения самовлюблен. Он никогда не стал бы прятаться в грязных магловских трущобах или бежать за границу, где Международная конфедерация магов уже выписала ордер на его арест.
У него было только одно убежище, о котором не знал никто в Министерстве.
Место, куда он возвращался, когда рушились его замыслы. Место, где покоился единственный человек, которого старик по-настоящему боялся и перед кем чувствовал вину.
Кладбище Годриковой Впадины. И старый, заброшенный склеп семьи Дамблдор на краю холма, скрытый иллюзией вечного запустения.
Лили взяла флакон, набросила на плечи тяжелый шерстяной плащ цвета воронова крыла и поднялась по лестнице. В ее походке больше не было суеты. Не было страха.
Она шла убивать бога, которого сама возвела на престол.
***
Ночь над Годриковой Впадиной была ледяной и безветренной.
Старое кладбище тонуло в густом, молочно-белом тумане, выползавшем из низин. Вековые гранитные плиты поросли сизым мхом, покосившиеся ангелы с отбитыми крыльями слепо взирали во тьму.
Лили шла меж могил бесшумно, словно бесплотный дух.
Ее палочка покоилась в правом рукаве, готовая к мгновенному броску. Левая рука сжимала алмазный флакон. Кончик ее языка ощущал металлическую горечь — она приняла ударную дозу зелья абсолютной концентрации, обострившего ее чувства до предела.
Она слышала, как падает капля росы с ветки тиса в пятидесяти ярдах позади.
Она чувствовала едва заметное колебание пространственного эфира впереди.
Склеп семьи Дамблдор выглядел как полуразрушенная куча замшелых булыжников. Любой случайный прохожий или аврор прошел бы мимо, решив, что это старый оссуарий времен чумы. Но для Лили руническая вязь, оплетавшая вход, горела в темноте ярче неоновой вывески.
Она узнала почерк. Защитные чары школы Грин-де-Вальда, усиленные Бузинной палочкой: отражающие контуры, проклятия иссушения легких, иллюзорные ловушки безумия.
– Примитивно, Альбус, – выдохнула Лили.
Она не стала пробивать барьер в лоб. Это выдало бы ее с головой.
Вместо этого женщина опустилась на колени перед порогом склепа, достала серебряный ритуальный кинжал и сделала глубокий надрез на левом запястье.
Кровь матери, отдавшей сына на заклание. Кровь той, чье добровольное согласие когда-то позволило Дамблдору связать ритуалы Ордена Феникса с защитой Британии.
– *Кровь к крови. Печать к печати. Разомкнись во имя того, кого ты предал,* – зашептала она на древнекельтском диалекте, размазывая теплую кровь по замшелому замковому камню.
Магия скрипнула. Защитный купол Дамблдора, настроенный на опознание «своих», распознал кровь Лили Поттер — верного лейтенанта Ордена, матери Избранного. Барьер дрогнул, пошел рябью и расступился перед ней, словно шелковая занавеска, не издав ни единого тревожного импульса.
Лили скользнула внутрь.
***
Подземный склеп был сухим и холодным.
Здесь горели лишь две тусклые свечи из синего воска, плавающие в медных плошках. По стенам тянулись полки с полуистлевшими свитками, а в дальнем углу, прямо перед простым каменным саркофагом с полустертой надписью *«Ариана Дамблдор»*, стояло высокое деревянное кресло.
В кресле сидел Альбус Дамблдор.
Он больше не был похож на великого триумфатора. Его роскошная мантия была изодрана и покрыта копотью, длинная серебристая борода свалялась, а на левой щеке чернел глубокий след от рикошета заклятия Саи Кисараги — рана, которую древний волшебник так и не смог затянуть своими чарами.
На его коленях лежала Бузинная палочка.
Палочка была мертва. Она не светилась. Древнее дерево казалось сухой, потрескавшейся веткой, подобранной на дороге.
– Я ждал тебя, – не оборачиваясь, хрипло произнес Дамблдор. Его голос гулко отразился от каменных сводов склепа. – Я знал, что ты придешь, Лили. Твое сердце всегда было слишком горячим. Слишком... нестабильным.
Лили остановилась в десяти шагах от него, не опуская палочки:
– Ты ждал меня, Альбус? Какая трогательная ложь. Ты прячешься здесь, как крыса в сточной канаве, надеясь переждать бурю.
Старик медленно повернул голову.
Его глаза за стеклами очков-половинок больше не искрились добродушием. В них плескалась глухая, ледяная ярость загнанного хищника, потерявшего все свои угодья:
– Крыса? Нет, девочка моя. Я осмысливаю стратегию. То, что произошло в замке... досадная случайность. Мальчишка Миямото оказался сильнее, чем предполагали расчеты. Но он чужак. Он уйдет. Рано или поздно он вернется на свой Восток, забрав с собой свою ядовитую подругу. И тогда Британия снова останется без защиты. Она вернется ко мне. На коленях.
– Британия выплюнула тебя, старик, – голос Лили звучал ровно, пугающе спокойно. – Министерство очищено. Твой Орден распущен. Джеймс и Сириус в Азкабане, и они никогда не выйдут оттуда.
– Джеймс слаб! – внезапно сорвался на шипение Дамблдор, и его пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. – Он всегда был поверхностным дураком! Я лепил из него героя, а он думал только о квиддиче и своих глупых шутках! А Сириус... цепной пес без мозгов! Они заслужили свою судьбу! Великие цели требуют великих жертв!
– А Годрик? – Лили сделала шаг вперед. Ее пальцы на ивовой палочке побелели. – Мой сын... твой «Избранный»... Он тоже был просто расходным материалом?
Дамблдор тяжело вздохнул, закрыв глаза, словно уставший учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику:
– Годрик был сосудом, Лили. Неужели ты до сих пор не поняла? Пророчество Трелони было пустышкой. Никакого «Избранного» никогда не существовало! Я создал этот миф, чтобы сплотить страну вокруг единого знамени! Чтобы дать людям надежду, пока я сам искал Дары Смерти и способы окончательно подчинить себе магический мир! Годрик должен был пасть в финальной битве, ослабив Волан-де-Морта, а я... я должен был прийти и нанести последний удар! Стать вечным хранителем мира!
Лили замерла.
Каждое слово старика падало в ее сознание раскаленным свинцом.
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет кошмара, слез, страха за жизнь ребенка... Пятнадцать лет лжи, из-за которой она выбросила Гарри, как мусор, растоптала дружбу с Роксаной Гринграсс, превратила свою жизнь в служение химере... И все это было просто спектаклем одного тщеславного актера.
– Ты чудовище, Альбус, – тихо, почти благоговейно произнесла она. – Том Реддл был просто безумцем с палочкой. Ты... ты гниль, которая отравила целое поколение.
– Я — спаситель этого мира! – взревел Дамблдор, резко вскакивая с кресла.
Его фигура мгновенно распрямилась, стряхнув маску дряхлости. Бузинная палочка в его руке, повинуясь бешеному приливу воли хозяина, вспыхнула ядовитым алым светом:
– Ты забыла, с кем говоришь, девчонка! Я победил Грин-де-Вальда! Я держал в страхе Министерство сорок лет! Ты думала прийти сюда и судить меня?! Меня?! Ты обязана мне всем! Своей славой, своей защитой, самой жизнью!
– Я пришла не судить тебя, Альбус, – Лили вскинула палочку.
В ее глазах полыхнуло то самое пламя, которое заставило содрогнуться Волан-де-Морта в Хэллоуинскую ночь.
– Я пришла исполнить приговор.
Дамблдор не стал тратить время на слова.
Бузинная палочка описала сокрушительный полукруг.
*«АВАДА КЕДАВРА!»*
Изумрудный луч смертельного проклятия, толщиной с бревно, с ревом сорвался с кончика артефакта, озарив склеп мертвенным зеленым сиянием. Дамблдор бил на поражение. Он не собирался оставлять свидетелей своего падения.
Но Лили не стала уклоняться.
Она ждала этого.
– *САНГВИС СКУТУМ!* – крикнула она, взмахнув левой рукой, на которой все еще кровоточил ритуальный порез.
Стена из кипящей алой крови взметнулась перед ней из каменных плит, принимая удар смертоносного луча. Зеленая вспышка с шипением захлебнулась в жертвенной крови матери, разлетевшись миллионами бессильных брызг.
Дамблдор опешил. Защита кровной жертвы... та самая магия, которую он так и не смог разгадать до конца!
– Моя очередь, директор, – ледяным тоном процедила Лили.
Ее ивовая палочка превратилась в размытый росчерк.
– *Секо Триа! Эксцизио Корпорис!*
Три невидимых серповидных лезвия чистой кинетической ярости рассекли воздух.
Дамблдор успел выставить щит Протего, но мощь заклятий Лили была такова, что золотистая сфера с треском раскололась. Одно из лезвий чиркнуло старика по правому плечу, распоров мантию и оставив глубокую кровоточащую борозду.
– Дрянь! – прошипел старик, отступая на шаг к саркофагу сестры. – *Партис Темпорис!*
Стены склепа задрожали. Каменные плиты пола вздыбились, превращаясь в гигантских каменных змей, которые с яростным шипением бросились на Лили со всех сторон, норовя раздавить ее многотонными телами.
Лили даже не дрогнула. Ее пальцы метнулись во внутренний карман мантии.
Алмазный флакон со Слезой Немезиды оказался в ее левой руке.
Она не стала бросать его в Дамблдора — старик успел бы отразить склянку щитом. Вместо этого Лили с силой сжала хрусталь в кулаке, раздавив флакон в осколки. Острые грани впились в ее ладонь, черная субстанция мгновенно смешалась с ее собственной кровью.
Нечеловеческая, неописуемая агония пронзила ее тело.
Лили вскрикнула, ее вены на шее и лице вздулись, окрасившись в угольно-черный цвет. Но вместо того чтобы позволить яду уничтожить себя, она, используя высшую форму самопожертвования, перенаправила всю разрушительную мощь аннигилятора сквозь свою палочку.
– *ВОЗМЕЗДИЕ МАТЕРИ!* – истошно, во весь голос закричала Лили Поттер.
Из кончика ее ивовой палочки вырвался не луч.
Вырвалась буря.
Волна абсолютной черной пустоты, пожирающей свет, материю и саму магию, смела каменных змей Дамблдора за долю секунды, превратив гранит в мелкую серую пыль.
Дамблдор в ужасе вскинул Бузинную палочку, пытаясь сотворить щит абсолютной трансфигурации, но древний артефакт Смерти в его руках вдруг задрожал мелкой дрожью.
Бузинная ветвь отказалась повиноваться. Она почувствовала приближение силы, которой не могла противостоять, — силы чистой, не знающей компромиссов расплаты за преданную кровь.
– Нет... Альбус, защити... – пролепетал старик, и в этот миг черная волна накрыла его с головой.
*ТРЕСК!*
Бузинная палочка в руке Дамблдора раскололась вдоль волокон, разлетевшись на щепки, словно сухой тростник.
А следом черный туман Слезы Немезиды сомкнулся на теле самого верховного чародея.
Дамблдор закричал.
Его крик был коротким, захлебывающимся. Аннигилятор магии не щадил ничего. Лили стояла и смотрела широко раскрытыми, горящими безумным торжеством глазами, как плоть человека, сломавшего ее жизнь, стремительно чернеет, иссыхает и осыпается с костей.
Его магическое ядро схлопнулось внутрь себя с глухим, чавкающим звуком лопнувшего пузыря.
Через три секунды перед саркофагом Арианы Дамблдор не осталось ничего, кроме кучки серого, жирного пепла и обгоревших лохмотьев шелковой мантии.
Тишина рухнула на склеп. Тяжелая. Абсолютная. Могильная.
Лили опустила палочку. Ее дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками.
Черный яд Слезы Немезиды уже растекался по ее собственным сосудам, требуя плату за сотворенное заклятие. Она знала, что умирает. Ее магические каналы сворачивались, сердце билось все медленнее, в глазах темнело.
Но на ее искусанных, окровавленных губах впервые за пятнадцать лет расцвела слабая, свободная улыбка.
– Все кончено, – прошептала она, опускаясь на колени прямо в прах своего бывшего кумира. – Все... наконец-то кончено.
Она не стала сопротивляться яду.
Лили легла на холодные каменные плиты склепа, свернувшись калачиком, глядя в темноту низкого свода. Перед ее угасающим взором снова возник маленький мальчик из Годриковой Впадины — зеленоглазый, с непослушным вихром черных волос.
*«Живи, Гарри...»* – прошелестела ее последняя мысль, растворяясь в наступающей тьме. – *«Будь счастлив там, за морем. Со своей воительницей. Со своими мечами. И никогда... никогда больше не возвращайся в эту проклятую землю».*
Лили Поттер закрыла глаза. Ее рука разжалась, выпустив расколотую ивовую палочку.
Грудь женщины замерла, сделав последний, глубокий выдох.
***
Утро над Дуврским проливом выдалось ясным и морозным.
На причале Международного порта портключей стояли двое.
Гарри Миямото был одет в свое привычное длинное темно-бордовое пальто, из-под которого виднелись рукояти двух катан из звездной стали. На левой руке покоилась Перчатка Они, скрытая слоями черной ткани. В зубах он небрежно держал деревянную спичку, а в руках сжимал две объемистые сумки с сувенирами, среди которых почетное место занимали банки со шотландским вересковым медом и книги Гермионы.
Рядом стоя