Предательство
Зеркало для разбитой души
– Привет. Долго ждёшь? Извини, дела в Ассоциации затянулись дольше, чем я рассчитывал.
Я обернулся на знакомый голос, и всё раздражение от душного офиса и бесконечных юридических сводок мгновенно испарилось. Юки стоял у входа в галерею, залитый мягким светом вечерних ламп. На нем было строгое черное пальто, которое идеально подчеркивало его повзрослевшую фигуру, но во взгляде его небесно-голубых глаз всё еще мерцало то самое тепло, которое он берег только для близких.
– Нет, я и сам только что пришел, – соврал я, хотя стоял здесь уже добрых двадцать минут.
Я подошел к нему вплотную и, не обращая внимания на редких прохожих, мягко притянул его к себе, запечатлев короткий, но собственнический поцелуй на его губах. Юки ответил с готовностью, расслабляясь в моих руках.
Меня зовут Чон Ливон. В юридических кругах Сеула меня называют «Адвокатом года» или «Железным судьей» за мой холодный рассудок и нежелание идти на компромиссы. У меня черные, как смоль, волосы и серые глаза, которые от природы кажутся подведенными тонкими стрелками, что придает моему взгляду излишнюю, по мнению коллег, проницательность. Но рядом с Юки вся моя броня осыпалась пеплом.
– Ты выглядишь так, будто только что прошел через очередное подземелье S-ранга, – заметил я, поправляя воротник его пальто. – Всё прошло гладко?
Юки тяжело вздохнул и отвел взгляд в сторону витрины.
– Гладко? Юридически — да. Морально... Ливон, это было похоже на дешевую дораму, где актеры переигрывают, пытаясь выдавить слезу из зрителя.
Мы медленно пошли вглубь галереи, где сегодня открывалась выставка молодых художников, включая самого Юки. Я знал о его прошлом всё. Каждую деталь, каждый синяк, каждый шрам, оставленный его биологической семьей. Как адвокат, я видел сотни случаев домашнего насилия, но история сына Теневого Монарха заставляла мою кровь закипать. Я видел эти шрамы на его теле, когда мы оставались наедине — тонкие белые линии на фарфоровой коже, которые магия эликсиров не смогла стереть полностью, потому что они были нанесены не только оружием, но и предательством.
– Ты их видел сегодня? Всех? – спросил я, понизив голос.
– Да, – Юки остановился перед одной из своих картин, где в вихре черной краски тонули золотые цепи. – Хэ Ин... она бросилась ко мне с криками о прощении. Знаешь, это было почти мерзко. Она рыдала так громко, словно это её вышвырнули на улицу в тринадцать лет, а не она меня.
– И что ты сделал? – я внимательно наблюдал за его профилем.
– Я дал ей пощечину, – Юки горько усмехнулся. – Вернул долг за тот день. Ливон, они вели себя так, будто я обязан их простить просто потому, что прошло время. Сухо пытался читать мне морали о семейных узах, а Миджун... она смотрела на меня с такой смесью страха и зависти, что мне стало тошно.
Я почувствовал, как мои пальцы сжались в кулаки.
– Хэ Ин... Тьфу, слов на неё не хватает, – я покачал головой. – Женщина, которая имела всё, и предпочла уничтожить собственного ребенка ради призрачного «престижа». Она действительно думала, что пять лет в клинике сотрут годы ада?
– Они все так думают, – Юки повернулся ко мне, и в его глазах блеснули искры холодного торжества. – Они думают, что раскаяние — это кнопка «сброс». Но когда я смотрел на них, я не чувствовал ничего, кроме брезгливости. Словно передо мной были не люди, а кучи мусора, которые забыли вывезти вовремя. Папа был там. Он не дал им и шанса.
– Сон Джинву никогда не отличался излишним милосердием к тем, кто вредит его близким, – заметил я. – Даже если это его собственные дети.
– Знаешь, что самое смешное? – Юки подошел к следующему полотну. – Сухо сказал, что я «жестокий». Я! Тот, кто годами был их боксерской грушей. Они искренне верят, что я — злодей в этой истории, потому что не захотел принять их «искренние» извинения.
– Это классическая психология агрессора, – я встал рядом, глядя на картину. – Они ненавидят тебя за то, что ты напоминаешь им об их собственной низости. Твоё присутствие — это зеркало, в котором они видят чудовищ. И им проще разбить зеркало, чем признать правду.
Юки молчал долгое время, рассматривая свои руки. Руки художника, а не бойца.
– Ливон, когда она пыталась меня коснуться... я почувствовал такой холод. Не тот холод, что исходит от теней отца — тот защищает и укрывает. А холод пустоты. Я понял, что у меня никогда не было матери. Была лишь функция, которая дала сбой.
Я обнял его со спины, положив подбородок ему на плечо.
– У тебя есть отец, который ради тебя перевернул мир. И у тебя есть я. А они... они останутся в тени своего прошлого. Это их истинное наказание — видеть твой успех и знать, что они не имеют к нему никакого отношения.
Юки накрыл мои ладони своими. Его кожа была теплой, живой.
– Спасибо, что ты здесь. Если бы не ты и не папа, я бы, наверное, просто сгорел от этой ненависти.
– Ты не сгорел, Юки. Ты переплавился, – я развернул его к себе, заглядывая в бездонную синеву его глаз. – Посмотри вокруг. Люди пришли сюда ради твоего таланта. Они видят твою душу в этих красках. Твои «родные» — это просто шум на заднем плане. Помехи в эфире.
– Ты прав, – Юки улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей, светлой. – Пойдем к главному залу. Куратор сказал, что там уже собралась толпа критиков. Хочу посмотреть, как они будут гадать, откуда в моих работах столько тьмы.
– Пусть гадают, – хмыкнул я, поправляя свой галстук. – А если кто-то из них скажет глупость, я всегда могу подать на них в суд за клевету. У «Адвоката года» должны быть свои привилегии.
Юки рассмеялся, и этот звук окончательно разогнал остатки мрака, принесенного из Ассоциации. Мы шли по залам галереи, два человека, нашедшие друг друга в мире, где сила маны значила слишком много, а сила сердца — слишком мало.
Я знал, что шрамы на его спине никогда не исчезнут полностью. Я знал, что по ночам он иногда всё еще вздрагивает от звука разбитого стекла. Но я также знал, что каждый раз, когда он берет в руки кисть, он побеждает. И каждый раз, когда он сжимает мою руку, он оставляет своих мучителей далеко позади, в том холодном доме, которого больше не существует.
– Знаешь, Ливон, – сказал Юки, когда мы подошли к дверям главного зала. – Папа сегодня сказал, что я — его величайшая победа.
– Он не ошибся, – ответил я, открывая перед ним дверь. – Но для меня ты — целый мир. И я не позволю никому даже дышать в твою сторону без разрешения.
Мы вошли в зал под вспышки фотокамер и шепот восхищения. В этом пространстве, наполненном светом и искусством, не было места для Хэ Ин, Сухо или Миджун. Здесь был только Юки — человек, который смог превратить свою боль в небесно-голубой шедевр. И я был горд быть тем, кто охраняет этот шедевр от любых теней прошлого.