← Назад к обзору

Приглашение от неожиданных магов

Тайны почерка и сарказм Истины

Понедельник в Колдовстворце наступил с беспощадной пунктуальностью. Золотое сияние воскресного «дня свободы» сменилось деловитой суетой. Если вчера школа напоминала распустившийся дикий сад, то сегодня она вновь превратилась в отлаженный механизм. Студенты отделения Ярила, словно сговорившись, вернули себе свой привычный, «рабочий» вид. Очки-гогглы снова красовались на лбах, волосы были туго затянуты в узлы или заплетены в строгие косы, а сине-голубые кафтаны застегнуты на все пуговицы.

В Большом Тереме стоял гул голосов. Иностранцы, всё еще находившиеся под впечатлением от вчерашнего преображения русских студентов, с некоторым разочарованием наблюдали за тем, как «эльфийские девы» и «сумеречные принцы» снова превратились в сосредоточенных технарей, которые за завтраком не столько ели, сколько чертили схемы на салфетках.

Тихон сидел в самом конце стола, подальше от общего шума. Его бандана была повязана идеально ровно, скрывая Око Истины, а лицо выражало ту самую степень абсолютного, почти божественного спокойствия, к которой все привыкли. Тихон был скалой, о которую разбивались любые эмоциональные бури факультета.

Однако внимание окружающих привлекло не его спокойствие, а то, что лежало у него на коленях. Это было странное существо, похожее на помесь очень пушистого кота и маленького дракона. Шкурка существа переливалась всеми оттенками индиго, а вместо хвоста у него был длинный гибкий отросток с кисточкой, которая периодически испускала слабые синие искры. Животное мирно посапывало, свернувшись клубком, и Тихон время от времени машинально поглаживал его длинными пальцами.

К столу подошел Кирилл — высокий, плечистый парень из отделения Сварог, который уже полгода был парой Тихона. Кирилл был художником, человеком эмоций и порывов, и полным антиподом своего рассудительного парня. Он остановился рядом, с любопытством разглядывая пушистый комок.

– Тиш, привет, – Кирилл наклонился, чтобы поцеловать Тихона в макушку. – Слушай, а это что за чудо природы? Опять Макс из Нави притащил или это результат твоего вчерашнего эксперимента с пространственными карманами?

Тихон медленно поднял взгляд. Его глаза, обычно глубокие и безмятежные, на мгновение сверкнули чем-то острым. Он не улыбнулся, не ответил мягко, как делал это всегда. Вместо этого он слегка приподнял бровь.

– О, Кирилл, я поражен твоей проницательностью, – голос Тихона был ровным, но в нем прорезались нотки, от которых у сидящего неподалеку Рона Уизли мурашки побежали по спине. – Конечно, это результат эксперимента. Я решил, что в нашей жизни не хватает хаотично искрящихся объектов, которые жрут исключительно твои масляные краски и спят на моих чертежах.

Кирилл моргнул, явно не ожидая такого тона.

– Э-э... я просто спросил. Оно выглядит... необычно.

– Необычно? – Тихон слегка наклонил голову, и в его голосе зазвучал чистейший, концентрированный сарказм, который обычно был прерогативой Кощея или, на худой конец, Луки. – Необычно — это когда ты пытаешься нарисовать мой портрет, а получается карта звездного неба Южного полушария. А это — Искра Логики, редчайший симбионт, который питается глупыми вопросами. Странно, что он до сих пор не вырос до размеров Большого Терема, учитывая, сколько раз за утро меня спросили «что это».

За столом воцарилась гробовая тишина. Даже Змей Горыныч, который в этот момент пролетал мимо в образе человека, замер с открытым ртом. Иван Бессмертный, сидевший за преподавательским столом, едва не выронил ложку с медом.

– Тихон? – осторожно переспросил Кирилл, чувствуя, как по спине ползет холодок. – Ты... ты сейчас саркастичаешь?

– Нет, Кирилл, я провожу сеанс вербального исцеления через иронию, – Тихон снова опустил взгляд на животное. – Иди ешь свою кашу, пока она не обрела разум и не ушла в Сварог писать стихи.

Кирилл, совершенно ошарашенный, медленно отступил и сел на свое место, не сводя глаз с Тихона. Ярильцы, сидевшие рядом, обменивались испуганными взглядами. Если Тихон начал язвить — значит, равновесие мира действительно пошатнулось.

– Матерь божья, – прошептал Лука, толкая Митю локтем. – Он это сказал. Он реально применил сарказм. На Кирилле. Мы все умрем, да?

– Скорее всего, – серьезно кивнул Митя. – Если Око Истины начало выдавать шутки, значит, реальность скоро схлопнется.

Но пока реальность держалась, хотя напряжение в зале можно было резать ножом. Внимание преподавателей и студентов переключилось на другой край стола Ярилы, где сидел Егор.

Егор, один из лучших инженеров отделения, выглядел так, будто не спал неделю. Его волосы стояли дыбом, несмотря на все попытки их пригладить, а перед ним лежала огромная тетрадь в кожаном переплете. Он так низко склонился над ней, что его нос почти касался бумаги. Егор что-то лихорадочно писал, бормоча под нос формулы, а потом замирал, вглядываясь в уже написанное с таким выражением лица, будто пытался расшифровать проклятие древних богов.

– Егор, что ты там мучаешь? – спросила Гермиона Грейнджер, которая не выдержала и подошла поближе, снедаемая любопытством. – Это какой-то редкий диалект старославянского? Или шифр?

Егор поднял на нее красные глаза, в которых читалось чистое отчаяние.

– Это... это мои вчерашние записи по стабилизации ядра, – прохрипел он. – Я... я не могу это прочитать.

Гермиона заглянула в тетрадь и отпрянула. То, что она увидела, не было похоже на человеческое письмо. Это была безумная пляска черных линий, острых углов и каких-то спиралей, которые накладывались друг на друга, создавая эффект объемного хаоса. Казалось, по бумаге пробежало стадо пауков, предварительно окунув лапки в чернила и пережив приступ эпилепсии.

– Но это же... это невозможно прочесть! – воскликнула Гермиона. – Тут нет ни одной знакомой буквы!

– У ярильцев это профессиональное, – вздохнул подошедший Добрыня Никитич, учитель трансфигурации. Он сочувственно посмотрел в тетрадь Егора. – Видишь ли, Гермиона, их мозг работает слишком быстро. Рука просто не успевает за потоком данных. К тому же, они часто используют сокращения, понятные только им самим, смешивая математические символы с рунами и просто какими-то каракулями, обозначающими эмоциональный фон эксперимента.

– Я вчера был в потоке! – почти простонал Егор, хватаясь за голову. – Я нашел способ обойти второй закон термодинамики для магических кристаллов! Я записал всё! А теперь я вижу тут только... только злую расческу!

К нему подошла Ядвига Зимова. Она взяла тетрадь, прищурилась, повертела ее под разными углами и даже понюхала чернила.

– М-да, Егорушка, – резюмировала она. – Тут даже я бессильна. Хотя вот этот закорючка похожа на знак «осторожно, может ебануть», но я не уверена.

– Это буква «А»! – выкрикнул Егор в отчаянии. – В слове «Амплитуда»!

– Больше похоже на дохлую ворону, – заметил Кощей, который незаметно подошел сзади. – Егор, сколько раз я говорил: пользуйтесь самопишущими перьями с функцией коррекции почерка.

– Они тормозят! – хором ответили все ярильцы.

– Они не успевают за квантовыми скачками мысли! – добавил Макс.

Кощей вздохнул и посмотрел на Ивана. Иван, улыбаясь, подошел к Егору и мягко положил руку ему на плечо.

– Ну-ну, Егорушка, не плачь. Дай-ка посмотрю.

Иван взял тетрадь. Он долго всматривался в хаос на бумаге, его голубые глаза сузились, а потом он вдруг просиял.

– А, ну конечно! Смотрите, вот здесь он пишет, что нужно использовать резонанс Алатырь-камня на частоте триста двенадцать герц, но при этом учитывать смещение тени Кощея.

Все присутствующие, включая ярильцев, уставились на Ивана как на мессию.

– Иван Царевич, как вы это поняли?! – выдохнул Егор.

– Дорогой мой, – Иван рассмеялся, возвращая тетрадь. – Я же пять тысяч лет живу с Кощеем. Ты бы видел, как он пишет списки продуктов. По сравнению с его почерком, твои записи — это каллиграфия высшего разряда.

Кощей слегка покраснел — насколько это было возможно для живого мертвеца — и сухо кашлянул.

– Мы обсуждаем не мой почерк, а профнепригодность Егора как хроникера собственных открытий.

В это время Тихон, всё еще держа на коленях Искру Логики, снова подал голос.

– Если бы Егор тратил меньше времени на попытки казаться умным через неразборчивость и больше — на калибровку своих нейронных связей, мы бы сейчас не стояли тут, как на консилиуме у постели умирающего алфавита.

Снова этот тон. Снова этот ледяной, отточенный сарказм. Кирилл, который так и не пришел в себя, жалобно посмотрел на Тихона.

– Тиш, ну хватит... Ты меня пугаешь.

Тихон медленно повернул голову к своему парню. Его бандана на мгновение натянулась, будто глаз под ней хотел открыться.

– Пугаю? Кирилл, если бы я хотел тебя испугать, я бы показал тебе твое будущее, в котором ты пытаешься нарисовать квадрат, но у тебя всё равно получается овал из-за «кризиса жанра». А сейчас я просто констатирую факт: уровень энтропии в этом зале превысил все допустимые нормы из-за одной тетрадки и тридцати парней, которые не могут отличить свои записи от следов жизнедеятельности мух.

– Тихон, – голос Кощея стал предупреждающим. – Прекрати. Твое Око слишком активно сегодня. Ты резонируешь с Навью.

Тихон замер. Его плечи медленно опустились. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и когда открыл их снова, в них вернулось привычное, мягкое спокойствие. Искра Логики на его коленях довольно мурлыкнула и выпустила облачко синего пара.

– Простите, директор, – тихо сказал Тихон. – Просто... иногда Истина слишком очевидна, чтобы облекать ее в вежливые формы.

– Истина без милосердия — это гордыня, – мягко заметил Иван, подходя к Тихону и гладя существо на его коленях. – Отдохни сегодня от предсказаний, ладно? Иди лучше помоги Егору расшифровать его «ворону». У тебя это лучше получится.

Тихон кивнул и, взяв Искру Логики на руки, поднялся. Он подошел к Егору, который всё еще пребывал в прострации.

– Дай сюда, горе-инженер, – уже без сарказма, но всё еще с легкой усталостью сказал Тихон. – Вот тут у тебя не «Амплитуда», а «Агония». Причем твоя личная. А вот здесь... подожди, ты серьезно решил использовать волосы Горыныча как изолятор?

– Ну... они же не горят! – оживился Егор.

– Они не горят, они детонируют при контакте с эфиром, идиот, – вздохнул Тихон, усаживаясь рядом. – Пиши заново, я буду диктовать.

Зал постепенно возвращался к жизни. Иностранцы, ошеломленные этой демонстрацией «внутренней кухни» Колдовстворца, шепотом обсуждали увиденное.

– Гарри, ты понял, что произошло? – спросил Рон, провожая взглядом Тихона. – Тот парень, который всегда молчит, только что размазал всех словами, а потом начал читать каракули, которые выглядят как результат взрыва чернильницы.

– Я понял одно, Рон, – ответил Гарри, потирая шрам. – В этой школе опасно абсолютно всё. Даже почерк. И если самый спокойный человек здесь начинает язвить, значит, нам лучше вообще не открывать рот.

– Золотые слова, Поттер, – раздался голос Драко Малфоя. Он выглядел бледнее обычного. – Я видел, как этот Тихон смотрел на Кирилла. Если это — «любовь», то я предпочитаю дуэль с дементором.

Тем временем у стола преподавателей Иван Бессмертный тихо смеялся, привалившись к плечу Кощея.

– Коша, а ведь Тихон прав. Твой почерк — это нечто. Помнишь, как ты написал указ о помиловании водяного, а стража решила, что ты приказал сварить из него уху?

Кощей бросил на мужа быстрый, полный притворного раздражения взгляд.

– Это был сложный день, Ваня. И перо было с дефектом.

– Конечно, конечно, – Иван хитро прищурился. – Но я всё равно храню ту записку, где ты пытался написать мне признание в любви, а получилось руководство по призыву легионов смерти. Это было так романтично.

Кощей не выдержал и коротко, сухо рассмеялся, обнимая Ивана за талию.

– Иди уже, «солнышко». У тебя урок математики у Сварога. Постарайся, чтобы они не превратили цифры в стихи хотя бы до середины занятия.

– Постараюсь! – Иван помахал рукой и направился к выходу, по пути подмигнув всё еще пребывающему в шоке Кириллу.

Понедельник в Колдовстворце продолжался. Ярильцы под руководством Тихона медленно, но верно восстанавливали свои гениальные идеи из хаоса чернил, Егор клялся больше никогда не писать «в потоке», а иностранцы понемногу осознавали: в этой школе за каждым спокойным лицом может скрываться бездна, а за каждой каракулей в тетради — открытие, способное перевернуть мир. Главное — не задавать лишних вопросов, когда на коленях у Истины спит Искра Логики.