Принцесса Дикого

Яд граната и пламя Эгейского моря Полночь дышала в спину ледяным сквозняком, но постель полководца пылала, как жертвенный костер. Тепло, убаюкавшее Алейну, внезапно показалось ей удушающим. Словно пелена дурмана спала с глаз, и сознание обожгла страшная, отрезвляющая мысль: *где она и с кем*. Она лежала в постели злейшего врага своего народа. Греческого пса, союзника тех, кто веками проливал кровь ее соплеменников. Его тяжелая рука лежала на ее талии, прижимая к горячему, мускулистому телу, а дыхание мерно щекотало обнаженную шею. Еще пара часов назад этот человек с леденящей душу нежностью бинтовал ее пальцы, а до этого — голыми руками забил человека насмерть. Ужас и запоздалое осознание собственного предательства ударили в виски. – Нет… – выдохнула Алейна, и это слово сорвалось с ее губ сухим хрипом. Она резко дернулась, упираясь забинтованными ладонями в его широкую каменную грудь. Попыталась вывернуться, оттолкнуть его, сбросить с себя тяжелое шерстяное одеяло. Но ее отчаянное движение лишь разбудило зверя. Костас проснулся мгновенно, без той сонной вялости, что свойственна обычным людям. Военный инстинкт сработал быстрее мысли: в ту же секунду его рука сомкнулась на ее запястьях, припечатывая их к подушке над головой девушки, а массивное тело навалилось сверху, выбивая из легких воздух. – Пусти! Пусти меня, варвар! – задыхаясь, прошипела принцесса, извиваясь под ним всем своим гибким, хрупким телом. – Не прикасайся ко мне! Я не останусь здесь! В полумраке шатра его светлые волосы растрепались, падая на лоб, а сапфировые глаза потемнели до цвета грозовой бездны. В них не было сна. В них вспыхнуло дикое, первобытное безумие. Весь день он держал себя в железной узде. Он смывал кровь с костяшек, он слушал доклады разведки, он перевязывал ее израненные пальцы, сдерживая темную лаву, кипевшую в жилах. Но сейчас, глядя, как она бьется в его руках, как сверкают в темноте ее карие, бездонные глаза, как дрожат припухшие губы, выкрикивая проклятия, Костас окончательно сорвался с цепи. Осознание пронзило его мозг раскаленной стрелой: он не отдаст ее. Никогда. Ни отцу-хану, ни предателю-визирю, ни королю, ни смерти. Он уничтожит любого, сотрет в пыль целые города и армии, если кто-то посмеет протянуть к ней руку. – Ты никуда не уйдешь, – глухо, утробно прорычал он. Костас вдавил ее в матрас с такой сокрушительной силой, что Алейна вскрикнула. Его свободная рука сжалась на ее подбородке, резко вздергивая его вверх, и мужчина обрушился на ее рот яростным, сокрушительным поцелуем. Это не было лаской — это был захват крепости штурмом. Он жадно, напористо пил ее дыхание, врываясь языком за приоткрытые губы, словно погибал от жажды посреди соленой пустыни. От нее пахло горными травами, миррой и сладким, пьянящим ароматом спелого граната, который сводил его с ума, выжигая остатки рассудка. Костас сжимал ее хрупкое тело, вжимая в себя так, будто хотел растворить ее в своей плоти, сделать частью своих ребер. Алейна мычала сквозь поцелуй, пытаясь укусить его, дергалась, царапала локтями простыни. Но его мощь была безграничной, подавляющей, не оставляющей шанса на спасение. Ее сопротивление лишь распаляло его: поцелуй становился глубже, требовательнее, горячее, превращаясь в обжигающий огонь. И вдруг что-то внутри девушки надломилось. Кислород кончился. Голова закружилась от тяжелого мускусного запаха его кожи, от жара его тела, от той дикой, всепоглощающей страсти, которой ее еще никто и никогда не одаривал. Восточные женихи слагали стихи и осыпали золотом, боясь даже поднять взгляд на дочь хана. Этот мужчина брал ее так, словно она принадлежала ему по праву рождения. В глубине живота завязался тугой, сладостный узел. Ненависть смешалась с первобытным восторгом, и Алейна, всхлипнув в его губы, перестала бороться. Ее пальцы, еще секунду назад сжатые в кулаки, бессильно разжались, запутавшись в жестких светлых волосах грека. Почувствовав ее капитуляцию, Костас на мгновение оторвался от ее губ. Его тяжелое, горячее дыхание обжигало ее щеку. – Скажи, что ты моя, – прохрипел он, глядя в ее затуманенные слезами и страстью глаза. – Скажи это, Алейна. – Ты… чудовище… – едва слышно выдохнула она, но ее тело само подалось навстречу его рукам. Она позволила ему сделать то, чего боялась больше всего на свете. Позволила сорвать тонкую сорочку, позволила его горячим, огрубевшим ладоням коснуться обнаженной шелковой кожи. Той ночью, под вой осеннего ветра и глухой рокот лагерных барабанов, дочь верховного хана отдала свою невинность и свою душу человеку, которого должна была ненавидеть до последнего вздоха. *** Утро наступило медленно, просачиваясь сквозь щели брезента полосами холодного золота. Алейна открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Тело приятно ныло незнакомой, тягучей истомой. В шатре было тепло, пахло дымом потухшей жаровни и мужским мускусом. Она пошевелилась и замерла: поперек ее живота лежала тяжелая, сильная рука. Она лежала, прижатая спиной к широкой груди Костаса. Мужчина спал, обнимая ее со спины, надежно и бережно укрыв тяжелым пледом. Его подбородок покоился на ее макушке, мерное дыхание шевелило темные пряди волос. В этом объятии не было вчерашней свирепости — только спокойная, несокрушимая защита. Алейна опустила взгляд на свои забинтованные руки, затем перевела его на спящего полководца. В утреннем свете его лицо без привычной маски жестокости казалось моложе. Острые скулы, прямой нос, густые светлые ресницы… Он был ослепительно красив той суровой, античной красотой, о которой слагали мифы. Сердце кольнуло странной, щемящей нежностью, но принцесса тут же мысленно дала себе пощечину. «Ты сошла с ума. Он враг. Ты отдалась врагу», — забилась в висках паническая мысль. Но когда Костас сквозь сон лишь крепче сжал кольцо рук вокруг ее талии, притягивая ее ближе к своему горячему паху, Алейна не нашла в себе сил вырваться. Она закрыла глаза, впервые за долгое время чувствуя себя в абсолютной безопасности. *** К полудню лагерь снова гудел. Костас сдержал слово: в госпиталь Алейну больше не отправили. Однако сидеть в душном шатре весь день принцесса не смогла. Надев чистое темно-синее платье помощницы и повязав платок низко на лоб, она вышла на крыльцо под присмотром двух личных гвардейцев Демаса, чтобы набрать чистой воды у штабного колодца. Именно там она и увидела их. Костас стоял возле коновязи, обсуждая с капитанами карту застав. На нем был строгий черный мундир, сапоги начищены до блеска, на поясе покоилась парадная сабля. Он выглядел воплощением власти и несокрушимой мощи. Но рядом с ним стояла женщина. Анаит. Та самая армянка из лазарета, которая вчера издевалась над Алейной. Только сегодня на ней не было запачканного фартука. На девушке красовалось приталенное бархатное платье винного цвета с глубоким вырезом, расшитый золотом жилет, а густая черная коса ниспадала на пышную грудь. Анаит держала в руках серебряный поднос с походным кубком и смотрела на Костаса с неприкрытым, хищным вожделением. – Вода для господина полковника, – ее грудной, певучий голос разнесся по морозному воздуху. Она подошла вплотную, намеренно коснувшись бедром его бедра, и протянула кубок. Ее черные глаза масляно блестели. Когда Костас взял кубок, пальцы Анаит медленно, вызывающе скользнули по его широкой ладони. Она что-то тихо зашептала на армянском, наклонившись к самому его уху, и томно, многообещающе улыбнулась, обнажив белые зубы. У Алейны внутри словно взорвался пороховой погреб. Кровь мгновенно прилила к щекам, пальцы в бинтах сжались в кулаки с такой силой, что швы затрещали. Жгучая, ядовитая волна чистейшей женской ревности затопила разум. Эта грязь, эта обозная девка смеет виться вокруг него?! Смеет касаться его рук после того, как эти самые руки еще ночью сжимали ее, Алейну?! Забыв о ведре, забыв обо всем на свете, принцесса развернулась и стремительным шагом пошла обратно к шатру, взметая подол юбки. Спустя десять минут полог распахнулся. Вошел Костас. На его лице читалось удовлетворение после смотра, но едва он переступил порог, как наткнулся на ледяную стену. Алейна сидела у жаровни с идеально прямой спиной, вздернув подбородок. В ее глазах метали молнии две черные бездны. – Ты рано вернулся, господин полковник, – процедила она ледяным тоном, даже не повернув головы. – Разве твоя армянская походная шлюха не налила тебе еще вина? Или у нее кончились сладкие речи для греческих спасителей? Костас замер посреди комнаты, снимая перчатки. На его суровом лице медленно, дюйм за дюймом, начала расплываться насмешливая, дьявольски самодовольная улыбка. Он подошел ближе, не спуская с нее пристального синего взгляда. – Анаит? – невинно переспросил он, приподняв светлую бровь. – Она просто принесла донесение от союзного командования и воду. – Воду? – Алейна вскочила на ноги, забыв про маску покорности. Ее щеки пылали алым румянцем, ноздри вздрагивали. – Она чуть не повисла на твоей шее! Она смотрела на тебя так, словно готова лечь на землю прямо под копыта твоего коня! И ты… ты стоял и упивался этим! Мерзость! Греческие мужчины не имеют ни капли вкуса, если позволяют дворовым шавкам ластиться к себе! Демас сделал шаг к ней. Его глаза искрились откровенным весельем. – Алейна, – тихо произнес он, и в его голосе зазвучали бархатные, мурлыкающие нотки. – Ты ревнуешь? – Что?! – задохнулась она от возмущения, яростно сверкнув глазами. – Я?! К тебе?! Да упаси меня небо! Ты для меня пустое место! Дикарь и захватчик! Мне плевать, с кем ты спишь, хоть со всеми прачками своего лагеря одновременно! – Вот как? – Костас сократил расстояние между ними до минимума. Он протянул руку и медленно, с наслаждением очертил контур ее пылающей щеки. Алейна попыталась отдернуть голову, но он перехватил ее подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. – Тогда почему у тебя так бешено колотится сердце, птица? Почему ты готова испепелить взглядом каждого, кто приближается ко мне? – Потому что ты оскорбляешь мое присутствие здесь этой дешевкой! – выпалила она, упрямо сжав губы. – Только и всего! Костас тихо рассмеялся — низким, глубоким смехом, от которого у нее по спине пробежали мурашки. Он наклонился и прижался губами к ее виску, вдыхая запах шоколадных волос. – Ты забавна, когда злишься, – прошептал он ей на ухо. – Но запомни: мне нет дела до армянских наложниц. Ни одна женщина в этом лагере не стоит твоего мизинца. Так что спрячь свои коготки, госпожа. Тебе не с кем здесь делить мою постель. Алейна фыркнула, сердито оттолкнув его руку, но червь ревности внутри слегка утих, сменившись странным, победным удовлетворением. Однако этот день был полон огня, и следующая искра должна была упасть уже с другой стороны. *** Вечером к шатру главнокомандующего прибыла союзная делегация. В лагерь въехал отряд конных офицеров во главе с молодым генералом Ваграмом — представителем знатнейшего армянского княжеского рода. Ваграму было едва за двадцать пять: высокий, статный, с тонкими аристократическими чертами лица, в великолепном темно-зеленом мундире с серебряным шитьем и собольей оторочкой. В отличие от грубоватых ветеранов Теодороса, он держался с изысканным благородством придворного щеголя. Костас встречал гостей у штабного стола на плацу. Алейна, которой Демас велел стоять у входа в шатер с кувшином шербета для гостей (строго держа глаза в пол), послушно застыла в тени брезента. Но случай распорядился иначе. Один из штабных писарей, спеша с бумагами, задел край походного столика. Тяжелый бронзовый свиток покатился прямо под ноги коню молодого генерала. Жеребец всхрапнул, вскинулся, и Ваграм ловким, изящным движением осадил зверя, с легкостью соскочив на землю. При этом свиток подлетел и со стуком упал к ногам Алейны. Она инстинктивно наклонилась и подняла пергамент. – Благодарю вас, дитя, – раздался мягкий, бархатный голос над ее головой. Алейна подняла взгляд. Перед ней стоял генерал Ваграм. Его темные миндалевидные глаза скользнули по ее лицу — и молодой офицер буквально застыл на месте, забыв, как дышать. Даже в простом темно-синем платье и с платком на голове Алейна была столь ослепительно, нечеловечески прекрасна, что Ваграм опешил. Он снял перчатку, обнажив холеную руку с фамильным перстнем, и с изысканным поклоном принял свиток из ее забинтованных пальцев. – Клянусь святым крестом… – произнес он негромко, но так, что слова отчетливо прозвучали в тишине. – Я думал, на этой войне есть только грязь и порох. Но в лагере греков, кажется, скрываются ангелы. Вы поранились, сударыня? Какое варварство заставлять такие руки носить тяжести. Ваграм улыбнулся — открыто, обаятельно, с тем тонким придворным изяществом, по которому Алейна, выросшая в блеске султанского двора, отчаянно тосковала в этой казарменной духоте. И принцесса не сдержалась. Почувствовав на себе тяжелый, прожигающий взгляд с другого конца площадки, она лукаво вскинула длинные густые ресницы. Ее пухлые губы дрогнули, расплываясь в ослепительной, чарующей, истинно царственной улыбке — той самой, за которую бакинские ханы готовы были отдавать табуны чистокровных скакунов. – Служба не бывает тяжелой, мой генерал, когда вокруг такие галантные воины, – пропела она чистейшим, хрустальным голосом. Ваграм вспыхнул от восторга, его глаза засияли. Но продлилась эта сцена ровно две секунды. Воздух на плацу внезапно заледенел. Тяжелая поступь кованых сапог заставила офицеров расступиться, словно перед несущимся тараном. Костас Демас возник между ними бесшумно и неотвратимо, как сама смерть. Его массивное плечо буквально оттеснило молодого генерала назад, разорвав зрительный контакт. Лицо Демаса было страшным. Белым от ярости, челюсти сжаты так, что кожа на скулах натянулась, а в темно-синих глазах полыхал пожар такой сокрушительной силы, что Ваграм невольно отступил на полшага, инстинктивно коснувшись эфеса сабли. – Документы на стол, Ваграм, – голос Костаса звучал тихо, но этот свистящий шепот заставил замолчать весь офицерский штаб. – Совещание в главном шатре. Немедленно. – Полковник Демас, я лишь… – попытался улыбнуться армянин, но наткнулся на немигающий взгляд грека. – Я сказал: марш в штаб. Если ты приехал сюда чесать языком с обозной прислугой, я отправлю тебя обратно в Ереван в обозе для тяжелораненых. Ты меня понял? Ваграм побледнел. О силе и беспощадности «Железного пса» ходили легенды. Кивнув с натянутой вежливостью, молодой офицер поспешил скрыться в генеральской палатке вместе с остальными чинами. Костас медленно повернулся к Алейне. Он не сказал ни слова на глазах у часовых. Но его стальные пальцы с чудовищной силой впились в ее предплечье, вздергивая девушку на ноги. Не церемонясь, он буквально заволок ее внутрь своего шатра, швырнул внутрь и с грохотом опустил полог, застегнув его наглухо изнутри. Алейна не удержала равновесия и упала на колени возле стола. Медный кувшин с грохотом покатился по настилу, заливая доски сладким шербетом. – С ума сошел?! – вскрикнула она, вскакивая и потирая ушибленное плечо. – Что ты себе позволяешь?! Костас шагнул к ней. Он сорвал с пояса тяжелую офицерскую портупею и с размаху швырнул ее в стену — кожаный ремень с железными пряжками врезался в стойку с сухим треском. Мужчина тяжело, прерывисто дышал, его грудь вздымалась под расстегнутым воротом мундира. – Ты улыбнулась ему, – процедил он. Каждое слово падало тяжелым свинцовым камнем. – Что?! – Ты смела улыбаться этому сопливому щенку прямо на моих глазах! – взревел Костас, нависая над ней, словно разъяренный титан. Он схватил ее за плечи и с силой впечатал спиной в деревянный опорный столб. Дерево затрещало под ее лопатками. Его лицо, перекошенное дикой, слепой ревностью, оказалось в дюйме от ее лица. – Ты кокетничала с ним! Ты строила ему глазки своим сладким дворцовым голоском! Ты забыла, чья ты?! Забыла, чье клеймо на тебе горит после прошлой ночи?! Алейна испугалась — по-настоящему испугалась этой бешеной, неконтролируемой бури. Но вместе со страхом в ней взыграла все та же непокорная, царская кровь. Вид того, как этот несокрушимый ледяной полководец сходит с ума от одного ее взгляда на другого мужчину, пьянил сильнее вина. – Я свободна улыбаться тому, кому пожелаю! – крикнула она ему в лицо, сверкая заплаканными от боли глазами. – Он вежлив! Он благороден! Он видит во мне женщину, а не рабыню, которую можно швырять на пол! – Он видит в тебе кусок мяса, дура! – прорычал Демас, и его ладонь метнулась к ее горлу, прижимая девушку к столбу. Хватка была жесткой, но не удушающей — это была хватка собственника, требующего полного подчинения. – Он армянин! Стоит ему узнать твое имя, и он продаст тебя своему патриарху за тридцать сребреников! А ты скалишься ему, как продажная девка на базаре! – Не смей меня так называть! – Алейна ударила кулаками по его груди. – Пусти! Ты мне никто! Слышишь?! Никто! – Никто?! – в глазах Костаса полыхнул первобытный огонь. Одним резким движением он дернул ворот ее темно-синего платья, и пуговицы с треском посыпались на дощатый пол, обнажая алебастровую кожу ее плеч и груди, покрытую нежными розоватыми следами его вчерашних поцелуев. – Смотри на себя! – прорычал он, прижимаясь всем своим могучим телом к ее телу так, что она ощутила твердую сталь его желания. – Ты носишь мои следы. Ты стонала под моим телом еще до рассвета. Ты принадлежишь мне от кончиков этих шоколадных волос до кончиков пальцев! И если я еще раз увижу, что ты взглянула на другого мужчину… если ты хоть раз посмеешь улыбнуться кому-то, кроме меня… клянусь богами, Алейна, я пристрелю его на месте! Я вспорю брюхо каждому князю, генералу или солдату, который посмеет хотя бы подумать о тебе! Алейна замерла, прижатая к столбу. Ее сердце колотилось где-то в горле. Грудь девушки вздымалась от рваного дыхания, обнаженная кожа горела под его тяжелым, бешеным взглядом. Она видела его насквозь. Этот несокрушимый греческий колосс, покоритель крепостей и гроза армий, был полностью, абсолютно, смертельно побежден ею. Он был ее рабом, скованным цепями безумной, разрушительной страсти, готовым сжечь весь мир ради одного ее вздоха. И от этого осознания ее губы, вопреки страху, дрогнули в едва заметной, пьянящей полуулыбке. – Ты сумасшедший, Костас Демас, – прошептала она, глядя в глубину его темнеющих зрачков. – Да, – хрипло выдохнул он, и его ярость мгновенно переплавилась в неутолимый голод. – С того самого мгновения, как ты вошла в этот шатер. Он впился в ее губы жадным, ревнивым поцелуем, заставляя замолчать, поднимая ее на руки и унося обратно в темноту постели, где этой ночью им предстояло заново делить власть над телами и душами друг друга.