Принцесса Дикого
Багряный закат над пеплом надежды
– Алейна! Нет, дыши, птица моя, дыши! – Голос Костаса, обычно стальной и ровный, теперь напоминал скрежет разрываемого металла.
Он сидел на коленях в дорожной пыли, не замечая, как вокруг свистят стрелы и рушатся жизни. Мир сузился до размеров хрупкого тела в его руках. Кровь — густая, горячая, пахнущая медью и гранатом — пропитывала его ладони, его мундир, саму землю под ним. Алейна была пугающе легкой, почти невесомой, словно ее душа уже начала отделяться от плоти.
Она приоткрыла глаза. Зрачки были расширены, в них плескалась затуманенная дымка боли, но она отчаянно пыталась сфокусироваться на его лице. Ее губы, еще вчера такие дерзкие и сладкие, теперь посинели и мелко дрожали.
– К-костас… – Ее шепот был тише шелеста сухой травы.
– Молчи, не трать силы! Я вытащу тебя, клянусь всеми богами Олимпа, я выжгу это ущелье дотла, но ты будешь жить! – Он прижал ее к себе сильнее, пытаясь своим теплом закрыть ту зияющую пустоту, которую оставила стрела.
Алейна судорожно вздохнула, и изо рта выплеснулась тонкая струйка крови. Она из последних сил подняла забинтованную руку, касаясь его щеки, пачкая его кожу своей жизнью.
– Прости… – выдохнула она, и слеза скатилась из уголка ее глаза, прокладывая дорожку в пыли. – Прости, что… появилась в твоей жизни… что принесла… этот яд.
– Замолчи! Слышишь?! – Костас прижался своим лбом к ее лбу, его плечи сотрясались в беззвучном рыдании. – Это я… это я виноват. Это я привел тебя сюда.
Алейна слабо улыбнулась — тенью той ослепительной улыбки, что сводила с ума ханов и генералов. Она собрала остатки воли, ее губы шевельнулись, выталкивая слова на чужом, ломаном, но таком понятном ему языке.
– S’agapo… Костас… – едва слышно, сдавленно произнесла она на греческом.
Это было последнее, что она успела сказать. Ее рука бессильно соскользнула с его лица, голова откинулась назад, а глаза, в которых еще мгновение назад горела искра жизни, медленно закрылись. Тело в руках полководца обмякло, став невыносимо тяжелым.
– Алейна? Алейна! – Он встряхнул ее, но она не отозвалась.
В этот момент внутри Костаса что-то окончательно и бесповоротно рухнуло. Тот «Железный пес», которого знал мир, подох в этой придорожной пыли. На его месте родился зверь.
Он поднялся, подхватывая ее тело на руки с такой легкостью, будто она была ребенком. Его гвардейцы, стоявшие в каре, расступились, увидев его лицо. Это было лицо мертвеца с горящими глазами демона.
– Лошадь! – взревел он так, что кони попятились.
Вскочив в седло вороного жеребца, он устроил Алейну перед собой, прижимая ее к своей груди, закрывая плащом от ветра и смерти.
– Назад в лагерь! – скомандовал он, разворачивая коня. – Кто замедлит шаг — убью на месте!
Он летел во весь опор, не разбирая дороги, перепрыгивая через камни и тела. Ветер свистел в ушах, но Костас слышал только одно — тишину там, где должно было биться ее сердце. Он шептал проклятия, молитвы и обещания крови, сжимая поводья до хруста в костяшках.
Когда он ворвался в лагерь, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвет крови. Костас не стал дожидаться, пока конь остановится — он спрыгнул на ходу, едва не упав вместе с драгоценной ношей.
– Лекаря! Стефаноса сюда! Живо! – Его крик разнесся над палатками, заставляя солдат замирать от ужаса.
Он ворвался в свой шатер, снося на пути столик с картами, и бережно уложил Алейну на кровать. Она была бледной, как мрамор, и только кровавое пятно на груди напоминало о том, что в этом теле еще теплится искра.
Спустя минуту в шатер вбежал Стефанос — пожилой грек с цепким взглядом, видевший тысячи смертей на своем веку. За ним следовали помощники с тазами и бинтами.
– Вон отсюда, полковник, – коротко бросил лекарь, осматривая рану.
– Я никуда не уйду, – прорычал Костас, сжимая эфес сабли так, что кожа на рукояти затрещала.
– Ты мешаешь! – Стефанос обернулся, и в его глазах не было страха перед «Диким». – Либо ты выходишь сейчас, либо она умрет прямо под твоим взглядом. Выбирай.
Костас замер. Его грудь вздымалась, он выглядел так, будто готов был убить старика, но разум, остатки которого еще теплились в голове, подсказал: лекарь прав. С рыком бессильной ярости он развернулся и вышел, с силой откинув полог.
Снаружи собралась толпа офицеров. Ваграм, бледный и взволнованный, сделал шаг вперед.
– Костас, как она? Я слышал о засаде, я…
Демас среагировал быстрее молнии. Он схватил армянского генерала за ворот мундира и прижал к опорному столбу ближайшей навеса с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло.
– Это из-за тебя, – прошипел Костас, и его голос был подобен шипению гадюки. – Из-за твоих шалей, из-за твоих улыбок, из-за того, что я отвлекся на твою никчемную персону! Если она не очнется, Ваграм, я клянусь — я вырежу весь твой род. Я сожгу твою провинцию и развею пепел по ветру. Ты меня слышишь?!
– Ты безумен, Демас! – Ваграм пытался вырваться, но хватка грека была мертвой. – Это была засада горцев! Я здесь ни при чем!
– Убирайся, – Костас толкнул его, и генерал отлетел на несколько метров. – Убирайтесь все! С глаз моих! Любой, кто подойдет к этому шатру ближе чем на десять шагов, будет казнен без суда!
Он начал мерить пространство перед шатром шагами, похожий на запертого в клетке тигра. Солдаты обходили это место стороной, видя, как их полковник сходит с ума. Прошел час, затем второй. Сумерки сменились глубокой ночью.
Костас не мог сидеть, не мог стоять на месте. Каждая минута тишины из шатра казалась ему вечностью в аду. Он вспоминал каждое ее слово, каждую вспышку ее гнева, ее запах… запах граната и горных трав, который теперь смешался с запахом смерти.
«S’agapo…» – эти слова жгли его мозг. Она призналась ему в любви на его языке в ту секунду, когда жизнь покидала ее. Она, принцесса великой империи, дочь его врага, простила его за всё.
– Господи, если Ты есть, – прошептал он, глядя в равнодушное черное небо, – забери мою жизнь. Возьми мою душу, мои победы, мою силу. Оставь ее. Не дай этому свету погаснуть.
Полог шатра медленно приоткрылся. Вышел Стефанос, вытирая окровавленные руки тряпкой. Лицо лекаря было серым от усталости.
Костас в одно мгновение оказался рядом. Он не мог спросить. Горло перехватило судорогой, он просто смотрел на старика глазами, полными невыносимой мольбы.
– Стрела прошла глубоко, – медленно начал Стефанос. – Задела легкое. Крови потеряно слишком много.
– Она жива? – Голос Костаса сорвался на хрип.
– Жива. Пока что. Я вытащил наконечник и прижег рану. Но у нее начался жар. Если она переживет эту ночь… если ее сердце окажется сильнее смерти, тогда есть надежда.
Костас, не дослушав, оттолкнул его и вошел внутрь.
В шатре пахло уксусом, жженой травой и кровью. Алейна лежала, укрытая тонкими простынями. Ее лицо было почти прозрачным, на щеках горел нездоровый, лихорадочный румянец. Дыхание было частым и поверхностным, с каждым вдохом она издавала тихий, мучительный стон.
Демас опустился на колени у кровати. Он взял ее маленькую ладонь в свои огромные руки и прижал к своим губам. Она была горячей, как угли в жаровне.
– Борись, птица моя, – шептал он, и слезы, которые он сдерживал годами, теперь свободно текли по его щекам. – Не оставляй меня в этой темноте. Ты — единственное живое, что осталось во мне. Без тебя я просто кусок холодного железа.
Он провел всю ночь у ее постели. Он сам менял холодные компрессы на ее лбу, он смачивал ее пересохшие губы водой, он говорил с ней, не умолкая ни на минуту. Он рассказывал ей о море, о белых скалах Греции, о садах, которые он построит для нее, если она только откроет глаза. Он обещал ей мир, обещал ей свободу, обещал ей всё, что она пожелает.
К рассвету жар стал невыносимым. Алейна начала метаться, в бреду выкрикивая имена на своем языке. Она звала отца, звала мать, а потом вдруг затихла, и ее дыхание стало совсем редким.
Костас замер, боясь дышать.
– Нет… нет, Алейна, вернись! – Он прижал ее к себе, передавая ей свое тепло, свою силу, свою волю к жизни. – Я не отдам тебя! Слышишь, смерть?! Я не отдам ее тебе!
Он обнимал ее, баюкая, как самое дорогое сокровище, и в какой-то момент его голова тяжело опустилась на край постели. Измученный душевной и физической болью, полковник провалился в тяжелое, забытье, полное кошмаров и криков.
Ему снилось, что он стоит на берегу Эгейского моря, а Алейна уходит от него по воде, превращаясь в золотистую птицу. Он кричал ей, звал, но она лишь печально смотрела на него, взмахивая крыльями.
Резкий толчок заставил его проснуться.
Солнце уже взошло, заливая шатер ярким светом. Костас вскинул голову, его взгляд метнулся к лицу девушки.
Алейна смотрела на него.
Ее взгляд был слабым, затуманенным, но это был взгляд живого человека. Жар спал, оставив после себя лишь смертельную бледность. Ее пальцы, лежавшие в его руке, едва заметно дрогнули.
– Костас… – прошептала она.
Он не мог поверить своим глазам. Он припал к ее руке, осыпая ее поцелуями, захлебываясь от облегчения, которое было острее любой боли.
– Я здесь, птица моя. Я здесь. Ты со мной.
– Воды… – едва слышно попросила она.
Он дрожащими руками поднес кубок к ее губам, поддерживая ее голову. Она сделала несколько глотков и снова откинулась на подушки, закрыв глаза.
– Ты плачешь? – спросила она спустя минуту, не открывая глаз.
Костас быстро вытер лицо рукавом мундира.
– Нет. Это просто пыль.
Алейна слабо улыбнулась.
– Ты… плохой лжец, господин полковник.
Он прижался своим лбом к ее ладони. В этот момент он понял, что война, короли, империи — всё это не имеет значения. Имеет значение только этот слабый шепот и это едва заметное биение сердца под его рукой.
– Отдыхай, Алейна, – прошептал он. – Я буду здесь. Я больше никогда не оставлю тебя.
Он сидел рядом, наблюдая за ее мерным дыханием. Снаружи лагерь снова приходил в движение, готовились доклады, офицеры ждали приказов своего командира. Но для Костаса Демаса мир сжался до этого шатра. Он знал, что впереди еще долгий путь, что рана глубока и опасность не миновала. Но он также знал, что этой ночью он вырвал ее у самой бездны.
И теперь, чего бы это ни стоило, он перевернет небеса и землю, чтобы эта восточная жемчужина сияла в его жизни вечно. Ревность, гнев и гордыня сгорели в пламени этой ночи, оставив лишь чистую, как слеза, и крепкую, как сталь, потребность защищать то единственное, что дарило ему смысл — его Алейну.