← Назад к обзору

Принцесса Дикого

Колыбель из стали и шелка

Полночь в военном лагере всегда была наполнена призрачными звуками: фырканьем лошадей, отдаленным перекликом часовых и хлопаньем брезента на ветру. Но внутри шатра полководца царила оглушительная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих углей в жаровне и прерывистым, еще слабым дыханием девушки на широком ложе.

Костас Демас не спал. Он сидел в изножье, сцепив пальцы в замок, и смотрел на Алейну. Его глаза, обычно холодные и пронзительные, как лезвие сабли, теперь были подернуты мутной пеленой усталости и затаенного ужаса. Прошло уже несколько дней с той проклятой засады, жар отступил, и лекарь Стефанос подтвердил, что жизнь принцессы вне опасности, но Костаса это не успокаивало.

Стоило ему на мгновение прикрыть веки, как тьма перед глазами взрывалась багровыми вспышками. Он снова и снова видел, как черное оперение стрелы прошивает синий шелк ее платья. Слышал тот жуткий, влажный звук, с которым сталь вошла в плоть. Чувствовал, как ее тело — его единственная опора в этом безумном мире — становится холодным и безжизненным.

– Нет… – выдохнул он в пустоту шатра, и этот звук больше походил на рычание раненого зверя.

Он поднялся, подошел к кровати и медленно, словно боясь, что она рассыплется в прах, опустился рядом. Костас просунул руки под ее плечи и поясницу, осторожно подтягивая Алейну к себе. Он устроился полулежа, прижимая ее спиной к своей груди, заключая в кольцо из мышц и шрамов.

Алейна издала тихий вздох, ее голова покорно легла на его плечо. Она была еще слишком слаба, чтобы спорить, но в этом жесте не было больше того отчаянного сопротивления, что сжигало их обоих раньше.

– Ты здесь, птица моя? – прошептал он ей в висок, закрывая глаза и вдыхая аромат ее волос. К запаху мирры и граната теперь примешивался горький дух лекарственных трав, но для него это был самый прекрасный аромат на свете. – Ты дышишь? Скажи мне, что ты дышишь.

– Дышу, – едва слышно отозвалась она, не открывая глаз. Ее пальцы, все еще обмотанные чистыми бинтами, нащупали его ладонь и слабо сжали ее. – Ты снова не спишь, Костас. Ты пахнешь тревогой.

– Я усну только тогда, когда буду уверен, что ты не исчезнешь, – он сильнее сжал ее в объятиях, почти до боли, но тут же ослабил хватку, испугавшись раны. – Я видел, как ты падала. Тысячу раз за последние часы я видел, как свет уходит из твоих глаз. Я не могу… я не могу позволить этому случиться снова.

Алейна медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом. В полумраке его лицо казалось маской античного бога, охваченного безумием. Она видела, как дрожат его руки — те самые руки, что в одиночку сдерживали натиск целых отрядов.

– Ты спас меня, – прошептала она, и в ее карих глазах отразился отблеск углей. – Ты вырвал меня у смерти. Разве этого недостаточно, чтобы твой разум успокоился?

– Недостаточно, – отрезал он, и в его голосе снова прорезался тот властный, суровый тон. – Мир вокруг нас прогнил, Алейна. За пределами этого шатра — враги, предатели и случайные стрелы. Я был самонадеян. Я думал, что моей силы хватит, чтобы просто держать тебя рядом. Но теперь я знаю: я должен стать твоим щитом, твоей крепостью.

Он приник губами к ее шее, покрывая кожу лихорадочными, почти болезненными поцелуями. Каждое прикосновение было клятвой.

– Я не отпущу тебя ни на шаг, – продолжал он, и его голос становился всё глуше. – Ты будешь есть только из моих рук. Ты будешь спать только в моих объятиях. Если небо решит снова ударить в тебя, оно сначала должно будет испепелить меня.

Алейна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это не была прежняя ярость или похоть. Это была одержимость человека, который заглянул в бездну и понял, что бездна — это одиночество без нее.

– Ты хочешь сделать меня своей пленницей навсегда? – спросила она, и в ее голосе проскользнула тень прежней дерзости, хотя сил на нее почти не было.

– Ты уже ею стала, – Костас перехватил ее подбородок, заставляя смотреть прямо в его потемневшие сапфировые глаза. – Но и я — твой пленник. Я связан твоим дыханием, Алейна. Если оно прервется, мое остановится следом. Ты понимаешь, что ты со мной сделала?

Она промолчала, лишь прижалась щекой к его широкой ладони. В этой тишине, среди хаоса войны, они были двумя обломками кораблекрушения, вцепившимися друг в друга.

***

На следующее утро лагерь проснулся под звуки труб, но в шатре полковника время словно застыло. Костас не вышел на утренний смотр, не принял доклады разведки. Он сидел у постели Алейны, сосредоточенно очищая для нее плод граната. Его большие пальцы, привыкшие к эфесу меча, действовали с удивительной осторожностью, извлекая рубиновые зерна.

– Ешь, – он поднес ладонь к ее губам.

Алейна послушно приняла угощение. Кисло-сладкий сок брызнул на язык, возвращая вкус к жизни.

– Костас, тебя ждут офицеры, – тихо заметила она. – Я слышу, как они переговариваются у входа. Они боятся войти.

– Пусть ждут, – небрежно бросил он, вытирая ее губы кончиками пальцев. – Мир не рухнет, если они подождут еще час. Ты важнее всех их армий.

– Ты ведешь себя не как полковник, а как безумец, – Алейна попыталась приподняться на локтях, но резкая боль в груди заставила ее охнуть и опуститься обратно.

Костас мгновенно оказался рядом, поддерживая ее. Его лицо побелело.

– Лежи! – приказал он, и в его глазах снова вспыхнул тот пугающий огонь. – Не смей двигаться без моей помощи.

– Я не калека, Костас, – она попыталась улыбнуться, но голос дрожал. – Рана заживает. Стефанос сказал…

– Мне плевать, что сказал Стефанос! – рявкнул Демас, и тут же смягчился, увидев, как она вздрогнула. Он взял ее руку и прижал к своим губам. – Прости. Я просто… я не могу видеть, как тебе больно. Каждое твое движение отзывается во мне.

В полог шатра осторожно постучали.

– Господин полковник, – раздался приглушенный голос Теодороса, старшего капитана. – Прибыли гонцы от короля. Требуют немедленного отчета о засаде и состоянии союзных войск. Генерал Ваграм тоже просит аудиенции.

Костас замер. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он бросил взгляд на Алейну — она смотрела на него с тревогой и немым вопросом.

– Скажи им, что я занят, – громко ответил Демас. – Гонцы пусть ждут в гостевом шатре. Ваграму передай: если он приблизится к моей стоянке ближе, чем на сто шагов, я прикажу лучникам стрелять без предупреждения.

Снаружи воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как капитан Теодорос тяжело вздохнул, но спорить не решился. Шаги удалились.

– Ты не можешь так с ними обращаться, – прошептала Алейна. – Ваграм — твой союзник. Король — твой господин. Ты губишь свою репутацию, свою честь… ради чего? Ради того, чтобы сидеть у моей кровати?

Костас медленно повернулся к ней. На его лице проступила странная, холодная улыбка.

– Моя честь умерла в тот момент, когда я позволил тебе упасть, – тихо произнес он. – Теперь у меня осталась только ты. И если ради твоей безопасности мне придется сжечь этот лагерь и объявить войну всему свету — я сделаю это, не раздумывая.

Он поднялся и подошел к столу, на котором лежали его доспехи. Одним резким движением он сбросил их на пол. Металл с грохотом ударился о доски, но Костас даже не вздрогнул.

– Я никуда не пойду, Алейна. Пока ты не сможешь твердо стоять на ногах, я — твой единственный защитник. И горе тому, кто попытается это оспорить.

***

Дни сливались в бесконечную череду тихих часов внутри шатра. Лагерь гудел слухами о безумии «Дикого» полковника, о том, что восточная ведьма опоила его зельем, превратив льва в покорного пса. Но никто не смел переступить черту, очерченную гневом Демаса.

Костас сам менял ей повязки. Он делал это с такой тщательностью и нежностью, что Алейне порой хотелось плакать. Его пальцы, загрубевшие от оружия, едва касались ее кожи, словно он боялся оставить след даже от прикосновения.

– Ты не должен этого делать, – говорила она, когда он бережно обмывал края раны теплой водой с вином. – Это работа прислуги или лекаря.

– Никто не коснется тебя, кроме меня, – отвечал он, не поднимая глаз. – Больше никогда.

Ночами кошмары продолжали преследовать его. Алейна чувствовала, как он вздрагивает во сне, как его хватка на ее талии становится стальной. Иногда он просыпался с криком, выкрикивая ее имя, и тогда ей приходилось гладить его по жестким светлым волосам, нашептывая утешения на своем языке.

– Я здесь, Костас. Я жива. Смотри на меня.

Он открывал глаза, и в них плескалось такое отчаяние, что у нее сжималось сердце. Он прижимался лицом к ее животу, и она чувствовала, как этот могучий человек дрожит от пережитого ужаса.

– Ты уходила, – хрипел он. – Там, во сне, стрела была в твоем сердце. И я не мог до тебя дотянуться. Ты превращалась в пепел, и ветер уносил тебя…

– Это был только сон, – она перебирала его пряди, успокаивая зверя. – Я никуда не уйду.

– Не уйдешь, – он поднимал голову, и в его взгляде снова появлялась та пугающая решимость. – Потому что я не позволю. Я прикую тебя к себе, если понадобится. Я выстрою вокруг тебя стены из золота и стали.

***

Спустя неделю Алейна смогла впервые встать на ноги. Костас поддерживал ее, буквально не давая ей сделать и шага самостоятельно. Он вывел ее на порог шатра, чтобы она могла вдохнуть свежий воздух.

Вечернее солнце золотило верхушки гор. Лагерь притих, завидев их. Солдаты останавливались, снимали шлемы, глядя на принцессу, которая вернулась с того света. Ваграм стоял поодаль, у своей коновязи, и его взгляд, полный горечи и восхищения, был прикован к Алейне.

Костас мгновенно почувствовал этот взгляд. Он собственническим жестом обнял Алейну за плечи, притягивая к себе, и одарил армянского генерала таким ледяным, обещающим смерть взглядом, что тот поспешно отвернулся.

– Нам пора внутрь, – резко сказал Демас. – Ветер становится холодным.

– Костас, подожди, – Алейна положила ладонь на его грудь, чувствуя под пальцами мерный, мощный ритм его сердца. – Ты не можешь вечно прятать меня от мира. Война продолжается. Скоро придет приказ о наступлении. Что ты будешь делать тогда?

Костас посмотрел на горизонт, где небо уже окрашивалось в багряные тона.

– Наступление будет, – медленно произнес он. – Но ты не поедешь в повозке. И не будешь стоять в тылу.

– А где же я буду?

Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло нечто новое — смесь безумной любви и абсолютной власти.

– Ты будешь со мной. В моем седле. Под моим плащом. Перед моими глазами. Армия пойдет туда, куда укажу я, но ты всегда будешь в самом центре этого шторма. Там, где я смогу закрыть тебя собой в любую секунду.

– Это безумие, Костас, – прошептала она, пораженная его словами. – Ты подставишь себя под удар, защищая меня в бою.

– Значит, так тому и быть, – он наклонился и запечатлел на ее губах долгий, властный поцелуй, пахнущий медом и грядущей битвой. – Если мне суждено погибнуть, я погибну, чувствуя твое дыхание на своей щеке. Но пока я жив, ни один враг, ни один бог и ни одна стрела не доберется до тебя. Ты — моя жизнь, Алейна. А свою жизнь я привык защищать до последней капли крови.

Он поднял ее на руки и унес обратно в полумрак шатра, который стал для них и тюрьмой, и храмом, и единственным местом во вселенной, где восточная принцесса и греческий полководец могли быть просто двумя душами, связанными неразрывной нитью боли и страсти.

В ту ночь Костасу впервые не снились кошмары. Он спал, уткнувшись лицом в ее волосы, и его рука, лежавшая на ее сердце, чувствовала каждый его удар — спокойный, уверенный и принадлежащий только ему. Он знал, что впереди — огонь и пепел, но теперь он был готов встретить любой закат, лишь бы этот закат отражался в карих глазах его маленькой, выжившей птицы.