Принцесса Дикого

(Алейна-20 летняя восточная ,красивая,словно ангел ,добрая и дерзкая девушка.Она дочь одного из самых влиятельных людей.Восточного хана из империи Азербайджана.Черты лица нежные и мягкие.Слегка пухлые губы,тёмно-карие глаза,чуть вздёрнутый носик,длинные и густые ресницы,аккуратные брови.Волнистые волосы цвета шоколад.Не высокого роста, миниатюрного и стройного телосложения.Она была воплощением символом красоты в империи.У неё было сотни поклоников,желающих свтаться к ней,но он была равнодушна,лишь иило кокетничала с ними и больше не давала встречь снова. Костас Демас- 27 летний военный Греции.Властный,суровый,холодный и жесткий.Он хорош собой.Высок,массивного и мышечного телосложения.У него острые,мужественные черты лица. Короткие светлые волосы и тёмно синие глаза.Его боятся,уважают и выполняют его приказы без возражений.К нему прислишиваютя командиры и генералы.Его почитает даже король.Он призван лучшим солдатом в армии.А среди вчех он наделен прозвищем-Дикий. Эти два королевства давно между собой не ладят.А все потому,что империя Азербайджана и Армении враждуют с друг другом не первое тысячалетие.Греция является дружеской страной к Армении и его союзником,сто делает империю Азербайджпна врагом и королевству Греции. Машина принцессы Алейны ,окружонная охраной,проезжая долгий путь,неожиданно подрезывается и теряет равновесие,повредив колёса.Они проезжали мимо густого леса.Кто-то намеренно подрезав путь,перекрыл им движение.Алейна удивилась.Охрана состоящая из 3 её телохранителей вышли проверить что случилось.Неожиданные стрелы с разных сторон,попали прямо в их сердце и они упали на смерть.Алейна вскрикнула и зажала рот рукой,сидя в машине.Тишина.Больше никого звука или действия.Словно единствнненое что хотели сделать нападавшие,это отрезать ее от защиты и оставить одну в лесу.Алейна медленно выьравшись из машины огляделась.Вечерело,и скоро точно должно стемнеть.Ветер поднимался,заставляя дрожать Алейну,одетую в длинное темное бордовое платье приныессы.Она с ужасом посмотрела на трупы её охраны и отвернувшись,тяжело задышала. Она езнала куда ей идти и что тепнрь делать.Взяв подолы своего платья она огьядываясь и сжимаясь от прохлады,поьрела по тропинке,ведущую на каклй то свет.Позде она поняла что оказалась на каком то военном участке.Палатки,шум ножей,пороха и прочего сразу окружили ее.Она услышала голоса каких то двух мужчин ,одетых в мундиры преклонного возраста и поспешила спрятаться за серой,холодной колонной.Она старалась не дышать.Когда мужчины прошли ,она с бешенно колотящим сердцем ,побежала и снова услышав голоса,забежала в спешке в какую палатку.Было темно,но здесь было теплее. Она спряиалась и когда звуки закончились,она начала осторожно осматриваться.Ножи,пули,много других оружий.Одна постель.Это была палатка кого то из солдат.Осознав это она хотела поспешить уйти,но отступая назад она натолкнулась на что-то твёрдое,горячее,сильное.За ее ухом,в ее макушку дышало нечто теплое дыхаание.Она замерла.) (Спустя неделю) Гранат и сталь Горные хребты постепенно отступали, уступая место холмам, поросшим диким терновником, вековыми дубравами и алыми зарослями шиповника. Здесь, в полосе предгорий между двумя непримиримыми державами, поздняя осень казалась не преддверием ледяной смерти, а пышным, прощальным празднеством природы. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев золотыми стрелами, воздух пах прелой листвой, спелой дикой айвой и влажной землей, а небо над головой синело так пронзительно и высоко, будто в мире никогда не существовало войн. После освобождения пленных и той ночи в цитадели, сломавшей последние преграды между ними, путь отряда словно потерял привкус смертельного побега. Костас оставался настороженным хищником: его взгляд по-прежнему сканировал каждый поворот тропы, а рука не отрывалась от эфеса клинка. Однако рядом с Алейной этот суровый, выкованный из железа и крови командир менялся с пугающей очевидностью. Принцесса расцвела. Страх перед пленом и горечь предательства не сломили ее дух — напротив, почувствовав за своей спиной абсолютную защиту мужчины, готового ради нее бросить вызов собственным королям, она выпустила наружу всю свою природную дерзость, кокетство и неукротимый восточный норов. – Если ты и дальше будешь кормить меня этой сухой бараниной, Дикий, – капризно протянула Алейна, сидя на замшелом валуне у горного ручья, – я прикажу дворцовым поварам в Баку сварить тебя в котле с шафраном и медом. Костас, чистивший коня чуть ниже по склону, медленно обернулся. Его светлые волосы промокли от ручейной воды, широкие плечи под закатанными рукавами рубахи бугрились литыми мускулами. – Ты забываешься, Шах кызы, – с легкой усмешкой отозвался он. – Ты еще не в Баку. А пока мы здесь, твое ханское меню состоит из того, что помещается в седельных сумках. – Варвар, – фыркнула девушка. Она зачерпнула горсть ледяной прозрачной воды и, звонко рассмеявшись, плеснула ею прямо в лицо непобедимому военачальнику Греции. Капли заблестели на его резких скулах и ресницах. Маркос, поправлявший поклажу неподалеку, поперхнулся и поспешно отвел взгляд, изо всех сил делая вид, что оглох. Солдаты Демаса привыкли видеть, как генералы бледнели под взглядом Дикого. Но эта миниатюрная девчонка с шоколадными кудрями играла с ним, как с ручным барсом. Костас замер. Медленно вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони, и в его темно-синих глазах зажглись опасные, озорные искры. – Ты напрашиваешься на порку, маленькая госпожа, – негромко, бархатным шепотом предупредил он, делая к ней шаг. – Попробуй поймай! – крикнула Алейна, грациозно вскочив на ноги. Она бросилась бежать по поляне, легко перескакивая через поросшие мхом корни, путаясь в полах просторного плаща и заливисто смеясь. Ветер растрепал ее волнистые волосы, румянец залил нежные щеки, а в глазах плясали бесенята. Это была уже не чопорная ханская дочь из позолоченного сераля — это была дикая горная фея, пьянящая своей свободой. Костас настиг ее в три широких прыжка. Его руки сомкнулись на ее талии, приподняли в воздух и вместе с ней рухнули в высокий сугроб из золотых дубовых листьев. Алейна взвизгнула, прижатая его тяжелым телом к шуршащему ковру осени. – Сдавайся, – прохрипел он, тяжело дыша ей в шею, обжигая разгоряченную кожу своим дыханием. – Никогда! – задыхаясь от смеха, выдохнула она, пытаясь упереться ладонями в его железную грудь. – Ханские дочери не сдаются наемникам! Вместо ответа Костас зарылся лицом в изгиб ее шеи, жадно целуя пульсирующую жилку, прикусывая мочку уха до сладкого стона девушки, лишая ее последних сил для сопротивления. Ее пальцы, секунду назад грозившие расцарапать ему щеку, запутались в его светлых волосах, притягивая мужчину ближе, покоряясь и требуя большего. *** Ночи под пологом походного шатра стали их личным святилищем, укрытым от чужих взоров, ярости генералов и предчувствия скорой крови. В железной жаровне, установленной на каменной плите, тихо потрескивали угли, наполняя шатер сухим теплом и сладковатым ароматом можжевеловых веток. Пол был щедро устлан волчьими и медвежьими шкурами, заглушавшими каждый шаг. Алейна стояла в круге дрожащего огненного света. Она сбросила тяжелую мужскую безрукавку, оставшись в тонкой, струящейся шелковой рубахе, которую Костас раздобыл для нее на дальнем хуторе. Вокруг узких бедер она повязала темно-синий шелковый шарф с серебряной бахромой — знак его офицерского чина. Она начала двигаться медленно, подчиняясь невидимой музыке, звучавшей лишь в ее памяти. Ее тонкие руки взмыли вверх, изгибаясь подобно крыльям белой птицы. Бедра качнулись в плавном, змеином ритме, серебряная бахрома затрепетала, отбрасывая причудливые тени на полотняные стены. Это был древний восточный танец обольщения — танец, которому учили принцесс сералей, чтобы подчинять сердца владык. Но Алейна танцевала не для владыки. Она танцевала для своего свирепого захватчика. Ее пухлые губы тронула полуулыбка, длинные ресницы опустились, скрывая горящий взгляд темных глаз, а затем она вскинула голову, делая шаг к сидевшему на шкурах Демасу. Каждое движение ее гибкого стана было наполнено чистым, дразнящим искушением. Костас сидел неподвижно, опершись локтем на колено, забыв о кубке с вином в руке. Его пальцы побелели от напряжения, а синие глаза потемнели, превратившись в бездонные колодцы, полные первобытного, ненасытного желания. Этот человек, водивший в бой легионы и не вздрагивавший под пушечными ядрами, сейчас был абсолютно, беспомощно пленен хрупкой восточной красавицей. – Ты сводишь меня с ума, Шах кызы, – глухо проговорил он, когда она, грациозно прогнувшись назад, коснулась его колена обнаженной стопой. – Разве великий Дикий знает слово «слабость»? – прошептала она, приближаясь вплотную, кружась вокруг него, обдавая ароматом диких цветов и собственной разгоряченной кожи. – Ты победил армии, грек. Но сможешь ли ты победить огонь Востока? Демас не выдержал. Резким, молниеносным движением он перехватил ее за шарф на талии, дернул на себя, опрокидывая на шкуры, сминая тонкий шелк, накрывая ее губы своими в сокрушительном, жадном поцелуе. Их ночи не знали покоя. Это была сладкая война без победителей и побежденных. Страсть вспыхивала мгновенно, превращаясь в бурю ласк, стонов и хриплых признаний. Костас брал ее с той ненасытной жаждой, которую не могла утолить ни одна победа, а Алейна отвечала ему с яростной нежностью, отдавая всю себя без остатка, оплетая его тело тонкими ногами, оставляя на его широких плечах следы своих поцелуев. А позже, когда огонь в жаровне угасал до тлеющих углей, наступали часы тишины. Алейна лежала на его могучем плече, укрытая тяжелым мехом, перебирая пальцами грубые мозоли на его ладони. – Прочти мне еще, – тихо просил Костас, целуя ее шелковистые шоколадные пряди. Ему, привыкшему к лаконичным боевым донесениям, певучий язык ее предков казался колдовством. И принцесса, прикрыв глаза, негромко читала строки Низами на родном наречии, ее голос лился мягко, как горный мед: – *Eşqdir mehrabı uca göylərin,* *Eşqsiz ey dünya, nədir dəyərin?..* Она замолчала и тихо перевела ему на слух: – «Любовь — алтарь высоких небес. Без любви, о мир, какова твоя цена?.. Тот, чье сердце не сгорело в этом пламени, подобен праху на ветру». Костас долго молчал, слушая мерное биение ее сердца под своей ладонью. – У нас говорят иначе, – произнес он, приподнимая ее подбородок и заставляя взглянуть в свои синие глаза. – Но суть та же. Повтори за мной, Алейна. *Eísai i psychí mou.* – *Eísai... i psychí mou,* – старательно, чуть запинаясь на незнакомых звуках, повторила она своими мягкими губами. – Что это значит? – «Ты — моя душа», – хрипло ответил Дикий, накрывая ее губы нежным, трепетным поцелуем, в котором не осталось ни следа прежней грубости. – Моя душа, моя кровь и моя погибель. Алейна прижалась к нему всем телом, чувствуя, как по щеке катится слеза. В этом шатре, на вражеской земле, она нашла дом, которого у нее никогда не было во дворцах отца. И оттого страшнее было понимать, что горы позади тают, а впереди их ждет расплата. *** На четвертый день равнины Азербайджана раскинулись перед ними во всем своем суровом величии. Широкая, вымощенная древним булыжником караванная дорога вилась между рыжими холмами, спускаясь к руслу пересохшей реки. До первых пограничных застав империи оставалось меньше полудня пути. Воздух здесь был суше, в нем явственно ощущался соленый привкус близкого Каспия. Они двигались ровным шагом. Маркос и Никос шли в полусотне саженей позади, ведя в поводу вьючных лошадей. Алейна ехала рядом с Костасом на своем гнедом скакуне. На ней снова был серый суконный плащ, скрывавший фигуру, но капюшон она откинула назад, подставляя лицо прохладному восточному ветру. Ее глаза сияли: она возвращалась домой. Но тревога тяжелым камнем давила на сердце. – Отец не простит Орхану предательства, – тихо произнесла она, глядя на видневшиеся в мареве силуэты далеких сторожевых башен. – Но визирь силен. За ним стоят сотни наемников и подкупленная гвардия. – Плевать, сколько за ним стоит шакалов, – спокойно отозвался Костас, поправляя перевязь с тяжелым греческим палашом. – Главное — довести тебя до тронного зала живой. Когда хан увидит свою дочь и печать изменника, игра Орхана закончится. – А ты? – она повернула к нему тревожное, прекрасное лицо. – Ты пойдешь со мной во дворец? Среди моих людей есть те, кто ненавидит Грецию больше жизни. Они могут не послушать даже меня. Демас усмехнулся той самой дерзкой, волчьей усмешкой, от которой у нее сладко замирало дыхание: – Я вошел в твою жизнь без спроса, Шах кызы. И уйду из нее только тогда, когда сам решу. Если твои беки захотят проверить остроту моих клинков — пусть подходят по трое. Я... Он не договорил. Внезапный, короткий свист рассек воздух. Инстинкт зверя, спасавший Костаса в сотнях сражений, сработал за долю секунды до удара. Конь Маркоса позади пронзительно заржал и с грохотом рухнул на камни — из его шеи торчала длинная стрела с черным вороньим оперением. – Засада! – рявкнул Никос, вскидывая карабин. – К скалам! – прогремел голос Демаса. Его клинок со скрежетом покинул ножны. – Алейна, назад! Но холмы вокруг них уже ожили. Из расщелин песчаника и густых зарослей терновника, словно порождения преисподней, вылетели конные всадники в черных войлочных бурках и кольчугах. Серые Псы. Наемники Орхана не ждали их на главных трактах — они караулили на стыке границ, зная каждую тропу контрабандистов. Их было не меньше двух десятков: оскаленные лица, блеск кривых ятаганов и тугие составные луки в руках стрелков. Грянул беспорядочный залп карабинов. Никос снес первого нападавшего выстрелом в упор, Маркос, отбиваясь от упавшей лошади, полосовал врагов палашом. – Уходи, Алейна! Скачи к заставе! – крикнул Костас, разворачивая своего могучего вороного жеребца прямо наперерез надвигающейся лавине наемников. Его конь врезался в ряды врагов подобно тарану. Первый нападавший слетел с седла с разрубленной до пояса грудью, второй захлебнулся кровью от обратного удара тяжелой стали. Демас дрался с нечеловеческой, первобытной свирепостью, отвлекая огонь на себя, перерубая клинки и круша черепа. Алейна натянула поводья. Страх парализовал ее лишь на мгновение. Она могла бежать — ее скакун был быстр, а дорога вперед была открыта. Но бросить его... оставить Костаса одного против этой своры она не могла. Ее ханская гордость и вспыхнувшее в сердце пламя требовали быть рядом. – Костас, берегись! – закричала она, заметив конного лучника, заходившего греку во фланг из-за каменного уступа. Она развернула свою лошадь, ударив каблуками в бока, стремясь сбить стрелка, помешать ему натянуть тетиву. Гнедой скакун взвился на дыбы, оттесняя наемника. Лучник, поняв, что прицел сбит, в ярости перевел взгляд на девушку. Ее капюшон слетел, и шелковые волосы разметались по ветру. – Девчонка! – взревел он на тюркском. – Мертвой тоже сойдет! Тетива щелкнула с сухим, мерзким звуком. Время словно замедлило свой бег, превратившись в вязкую смолу. Алейна не успела уклониться. Она лишь увидела черную точку, стремительно приближающуюся к ней сквозь вихрь пыли и порохового дыма. Глухой, тошнотворный звук удара. Острая, ледяная, а в следующее мгновение невыносимо обжигающая боль пронзила ее тело чуть ниже левой ключицы, пробивая суконный плащ, кожу и плоть. Воздух с хрипом вырвался из легких принцессы. Мир покачнулся. Сила удара была такова, что Алейну вышибло из седла. Ее пальцы разжались, выпустив кожаные поводья. Земля стремительно ринулась навстречу, осыпая лицо колючим песком и щебнем. – АЛЕЙНА! Этот крик не был похож на человеческий голос. Это был рев раненого, обезумевшего титана, сотрясший каменные своды ущелья. Костас бросил защиту. Забыв о летящих в него клинках, о врагах вокруг, он снес голову лучнику одним чудовищным ударом, буквально расколов всадника надвое, и спрыгнул с коня на полном скаку, кубарем прокатившись по камням и вскочив на ноги. Остатки наемников, ошеломленные этой слепой, самоубийственной яростью, дрогнули под огнем подоспевших ветеранов и начали в панике отступать вверх по склону, бросая раненых. Но для Костаса мир перестал существовать. Он рухнул на колени рядом с неподвижным телом девушки, поднимая клубы серой пыли. Его руки, еще секунду назад сеявшие смерть, задрожали мелкой, панической дрожью. – Нет... нет, нет, нет, – бессвязно, прерывисто хрипел он, не узнавая собственный голос. Алейна лежала на боку среди острых камней. Ее лицо было бледнее горного снега, пухлые губы посинели и мелко вздрагивали, ловя ускользающий воздух. Из ее плеча торчало древко стрелы с черными перьями, а вокруг раны, заливая серую ткань плаща, стремительно расплывалось огромное, темное, дымящееся на прохладном ветру алое пятно. Она открыла затуманенные, темные глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице. – Костас... – еле слышно, на самом краю сознания прошелестел ее голос. Тонкие пальцы девушки судорожно попытались нащупать его рукав. – Мне... холодно... – Молчи. Держись, слышишь меня?! Не смей закрывать глаза! – кричал он, срывая с себя шарф, пытаясь зажать хлещущую кровь, чувствуя, как липкая, горячая влага заливает его ладони. Впервые в жизни в глазах Дикого плескался не просто страх — первобытный, раздирающий душу на части ужас. – Маркос! Сюда, мать вашу! Повозку! Жгут! Он осторожно приподнял ее голову, прижимая девушку к своей груди, пачкая свое лицо ее кровью, умоляя всеми забытыми богами эллинов: – *Eísai i psychí mou...* Ты не умрешь. Слышишь меня, Шах кызы?! Я не позволю тебе умереть! Но ресницы Алейны дрогнули и медленно опустились, ее рука безжизненно соскользнула с его запястья на холодные камни дороги, а дыхание стало едва различимым.