Принцесса Дикого
Осколки солнца и колыбель ветров
Греция встретила Алейну не суровым блеском стали, к которому она привыкла рядом с Костасом, а мягким, обволакивающим теплом оливковых рощ и бесконечной синевой Эгейского моря. Особняк Демаса, расположенный на высоком утесе недалеко от Афин, казался высеченным из самого света. Белый мрамор, террасы, увитые виноградной лозой, и шум прибоя, который доносился снизу, убаюкивая по ночам.
Прошел месяц с тех пор, как они покинули пределы империи Азербайджана. Скандал, вызванный их союзом, все еще сотрясал дипломатические круги, но здесь, в стенах своего родового гнезда, Костас создал для Алейны мир, где не было места политике.
– Ты снова пытаешься приручить этот сад, Шах кызы? – раздался низкий, бархатный голос за ее спиной.
Алейна обернулась, вытирая испачканные в земле руки о подол своего легкого, расшитого шелком платья. Она стояла посреди террасы, окруженная горшками с привезенными с востока саженцами граната.
– Ваши греческие боги, должно быть, были очень ленивы, – со смехом отозвалась она, щурясь от яркого солнца. – В этом саду слишком много камней и слишком мало цветов. Я хочу, чтобы здесь пахло домом.
Костас подошел вплотную, обнимая ее за талию и притягивая к своей широкой груди. На нем была простая льняная рубаха с расстегнутым воротом, и он выглядел здесь, в лучах заката, не как грозный Дикий, а как властелин этого безмятежного края.
– Здесь пахнет тобой, – он зарылся лицом в ее шоколадные кудри, вдыхая аромат, который сводил его с ума. – Этого достаточно, чтобы я считал это место раем.
– Льстец, – Алейна шутливо оттолкнула его, но тут же прижалась обратно. – Костас, ты видел, что прислали портнихи? Это платье... оно слишком открытое. Мой отец лишился бы чувств, увидь он меня в таком виде у алтаря.
– Твоего отца здесь нет, – Костас мягко развернул ее к себе, заставляя смотреть в свои глубокие синие глаза. – И по греческим обычаям, ты будешь самой прекрасной невестой, которую видели эти горы. Я хочу видеть твои плечи, Алейна. Я хочу, чтобы все знали: эта женщина — мой свет, и я не позволю скрывать ее красоту под тяжелыми парчовыми покрывалами.
– Ты неисправим, – она кокетливо поправила ворот его рубахи. – Вечно диктуешь свои правила.
– Только потому, что ты вечно их нарушаешь, – он ухмыльнулся и внезапно подхватил ее на руки, заставляя вскрикнуть от неожиданности.
– Пусти! Нас увидят слуги! – смеялась она, слабо ударяя его по плечу.
– Пусть смотрят, – отрезал он, направляясь к дому. – Пусть знают, что хозяин особняка окончательно и бесповоротно потерял голову.
Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Особняк гудел, как встревоженный улей: повара спорили о меню, пытаясь совместить греческую классику и восточные сладости, Маркос и Никос, сменившие мундиры на более гражданскую одежду, руководили охраной периметра, а Костас... Костас, казалось, пытался скупить всю Грецию, чтобы осыпать свою принцессу дарами.
Однако в последние дни Алейна чувствовала себя странно. Привычная дерзость сменялась внезапной сонливостью, а ароматы греческой кухни, которые раньше приводили ее в восторг, теперь вызывали легкую тошноту.
Утро накануне свадьбы выдалось особенно жарким. Воздух дрожал от зноя, и даже морской бриз не приносил облегчения. Алейна стояла в большой зале, окруженная тремя портнихами, которые подкалывали тончайшее кружево на подоле ее подвенечного наряда.
– Госпожа, еще немного левее, – попросила одна из женщин.
Алейна попыталась повернуться, но внезапно пол под ее ногами качнулся. Стены залы поплыли, превращаясь в неясные белые пятна, а шум голосов стал глухим, будто она оказалась под водой.
– Алейна? – голос Костаса, вошедшего в залу, донесся до нее словно издалека.
– Мне просто... душно, – прошептала она, пытаясь ухватиться за спинку кресла.
Но пальцы не послушались. Темнота, густая и липкая, накрыла ее мгновенно. Она не почувствовала удара о пол, потому что сильные руки перехватили ее тело еще в воздухе.
– Врача! – этот рев Костаса заставил задрожать стекла в окнах. – Быстро, черт вас возьми! Все вон отсюда!
Когда Алейна открыла глаза, она уже лежала в их спальне на огромной кровати под балдахином. Прохладный компресс на лбу приятно холодил кожу. Костас сидел рядом, его лицо было пепельно-серым, а пальцы так сильно сжимали ее руку, что костяшки побелели. У подножия кровати стоял пожилой греческий лекарь, упаковывающий свои инструменты.
– Костас? – ее голос был слабым и хриплым.
– Я здесь, жизнь моя, – он мгновенно склонился над ней, целуя ее ладонь. – Ты напугала меня до смерти. Больше никаких примерок, никаких садов. Ты будешь лежать, пока я не решу иначе.
– Не ворчи, Дикий, – она попыталась улыбнуться, но слабость все еще сковывала тело. – Доктор, что со мной? Это из-за жары?
Старый лекарь посмотрел на Костаса, затем на Алейну, и на его лице появилась добрая, понимающая улыбка.
– Жара здесь ни при чем, госпожа, – спокойно ответил он. – Ваше тело просто перестраивается. Оно занято очень важным делом.
Костас резко выпрямился, его взгляд стал пронзительным.
– Говори яснее, старик.
– Полковник, – лекарь слегка поклонился, – ваша будущая супруга не больна. Она носит под сердцем ваше дитя. Срок совсем небольшой, и такие обмороки — обычное дело для первых недель.
В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется о стекло залетевшая цикада.
Костас замер. Человек, который не дрогнул перед лицом целой армии, сейчас выглядел совершенно растерянным. Он перевел взгляд на Алейну, и она увидела в его глазах такую бурю эмоций — от шока до безграничного, ослепляющего восторга, — что у нее перехватило дыхание.
– Ребенок? – переспросил Костас, и его голос дрогнул.
– Да, господин. Поздравляю вас. Госпоже нужен покой, хорошее вино, разбавленное водой, и много фруктов.
Когда лекарь вышел, Костас осторожно, словно она была сделана из самого хрупкого фарфора, опустился на край кровати. Он положил свою огромную ладонь на ее еще плоский живот, и Алейна почувствовала, как его рука мелко дрожит.
– Ребенок... – прошептала она, и слезы сами собой покатились по ее щекам. – Костас, у нас будет ребенок.
– Наш маленький лев, – выдохнул он, прижимаясь лбом к ее животу. – Или маленькая дерзкая принцесса.
Он поднял на нее взгляд, и Алейна увидела, что его глаза блестят от непролитых слез. Дикий, суровый солдат, символ страха для врагов, сейчас плакал от счастья.
– Ты подарила мне больше, чем я заслуживаю, Шах кызы, – он притянул ее к себе, обнимая так бережно, как никогда раньше. – Я думал, что моя жизнь — это только война и сталь. Но ты принесла в нее гранатовый цвет и смысл.
– Теперь ты точно не сможешь от меня избавиться, – она слабо рассмеялась сквозь слезы, запуская пальцы в его светлые волосы. – Даже если захочешь.
– Избавиться от тебя? – он приподнял ее подбородок, глядя на нее с такой любовью, что у нее закружилась голова. – Я скорее позволю небу упасть на землю. Ты — моя душа, Алейна. А теперь в тебе живет продолжение этой души.
– Костас, – она вдруг посерьезнела, – а как же свадьба? Завтра... я не хочу, чтобы все видели, как я падаю в обморок.
– Свадьба будет, – твердо сказал он. – Но ты не сделаешь ни одного лишнего шага. Я пронесу тебя на руках через весь обряд, если потребуется. И пусть весь мир видит, что я несу свое самое главное сокровище.
Вечер опустился на особняк, окрашивая море в фиолетовые тона. Костас не отходил от нее ни на минуту, лично кормя ее с ложечки и заставляя пить воду. Их вечное противостояние никуда не исчезло — Алейна капризничала, требуя, чтобы ее пустили на террасу, а Костас рычал, приказывая ей лежать, — но в этом споре теперь было столько нежности, что воздух вокруг них казался наэлектризованным.
– Знаешь, – прошептала Алейна, засыпая в его объятиях, – я всегда знала, что ты Дикий. Но я не знала, что у Дикого такое мягкое сердце.
– Оно мягкое только для тебя, – ответил он, целуя ее в висок. – Для остального мира я останусь сталью. Но для тебя и для нашего ребенка я буду крепостью, которую не взять ни одной армии.
На следующее утро солнце взошло над Эгейским морем, предвещая начало новой жизни. Алейна стояла перед зеркалом, и изумрудное платье, которое она выбрала вместо белого, подчеркивало ее восточную красоту. Она выглядела как богиня, сошедшая с Олимпа, но с душой горячих песков Азербайджана.
Когда Костас вошел в комнату в парадном мундире, он на мгновение лишился дара речи.
– Ты готова, Шах кызы? – спросил он, протягивая ей руку.
– Готова, Дикий, – она вложила свою ладонь в его, чувствуя исходящую от него силу.
– Помни, – он притянул ее к себе для короткого, жаркого поцелуя, – сегодня мы не просто объединяем два королевства. Мы создаем свое собственное. И в этом королевстве правишь ты.
– А ты? – лукаво спросила она.
– А я буду твоим верным мечом, – он улыбнулся своей волчьей усмешкой. – И самым покорным рабом твоих капризов.
Они вышли на террасу, где их ждали гости, священник и море. Музыка флейт смешивалась с шумом волн, и когда Алейна шла к алтарю, поддерживаемая сильной рукой Костаса, она знала: их путь, начавшийся с крови на песке, привел их к самому важному берегу.
Война между их странами могла продолжаться, короли могли гневаться, а визири плести интриги. Но здесь, под небом Греции, восточная принцесса и греческий легионер заключили мир, который был крепче любого договора. Мир, скрепленный любовью, сталью и новой жизнью, которая уже начинала свой отсчет.
– *Eísai i psychí mou*, – прошептал Костас, когда они обменивались кольцами.
– *Sən mənim canımsan*, – ответила она на своем языке, что значило то же самое.
И в этот момент два враждующих мира окончательно слились в один, создавая историю, которую ветер будет пересказывать оливковым рощам еще многие столетия. История о том, как Дикий нашел свою душу в сердце восточной красавицы, и как гранат расцвел на холодной греческой стали.