Принцесса Дикого
Белый шелк и волчий оскал
Утренний туман еще не успел рассеяться над лагерем, клубясь густыми молочными волнами у подножия палаток. Воздух был пропитан сыростью, гарью тлеющих кострищ и тяжелым металлическим запахом ружейного масла.
Алейна шагнула из полумрака шатра следом за Костасом, и мир вокруг нее мгновенно взорвался шумом пробуждающейся военной машины. Звенели кованые удила, тяжело стучали приклады карабинов, скрипели колеса тяжелых повозок с боеприпасами. Но стоило тонкой фигуре в белом глухом одеянии появиться на насыпи, как привычный гул лагеря начал вязнуть в странной, почти осязаемой тишине.
Взгляды окружили ее отовсюду.
Они падали на нее со сторожевых вышек, из-за брезентовых навесов полевых кухонь, от оружейных пирамид. Здесь были сотни мужчин – огрубевших, небритых, месяцами не видевших ничего, кроме крови, грязи и порохового дыма. И теперь перед ними стояло видение. Простое полотно платья полевой медсестры не могло скрыть врожденной породы: Алейна не умела сутулиться, не умела робко семенить или прятаться в толпе. С каждым шагом по сырому гравию она неосознанно несла себя так, как подобает дочери великого правителя – с прямой, точеной спиной, высоко поднятым подбородком и царственной плавностью бедер. Волнистые, темные, как горький шоколад, волосы мягкими прядями падали на хрупкие плечи, очерчивая идеальный овал лица с чувственными, пухлыми губами и огромными миндалевидными глазами.
Эти взгляды жгли. Они скользили по ее фигуре сально, голодно, раздевая донага, пробирая до самых костей.
Алейна почувствовала, как внутри все сжимается от ледяной волны паники. Ее пальцы судорожно вцепились в грубую ткань юбки. Она привыкла к восхищению знатных вельмож, привыкла к раболепному преклонению поэтов в мраморных беседках отца, но этот первобытный, звериный оскал чужой армии парализовал ее. Тонкое тело едва заметно задрожало. Забыв о своей гордости, движимая единственным инстинктом самосохранения, принцесса прибавила шаг и почти вплотную прижалась к спине идущего впереди грека, пытаясь укрыться за его исполинской тенью.
Она едва не наткнулась носом на его лопатки, когда Костас внезапно замер на месте.
Дикий медленно повернул голову.
Его взгляд, до этого лениво блуждавший по плацу, впился в группу пехотинцев, стоявших у оружейного склада. Трое солдат, не стесняясь, перешептывались, плотоядно ухмыляясь и буравя глазами испуганную девушку за его спиной. Один из них, коренастый сержант с рассеченной бровью, даже присвистнул сквозь зубы.
В ту же секунду температура вокруг них словно упала ниже нуля.
Широкие плечи Костаса напряглись. Мужчина медленно, пугающе плавно развернулся всем корпусом. Его темно-синие глаза, глубокие и холодные, как бездна штормового моря, вспыхнули такой дикой, сокрушительной яростью, что воздух между ним и солдатами буквально затрещал от напряжения. Это была не вспышка офицерского гнева – это был глухой, бешеный рык матерого волка, чью законную добычу посмели осквернить чужие глаза.
Рука командира легла на рукоять тяжелого армейского клинка на поясе. Кожаные перчатки скрипнули с сухим треском.
Костас не произнес ни слова. Он лишь сделал один тяжелый, неторопливый шаг вперед и в упор посмотрел на сержанта.
Ухмылка мгновенно слетела с лица солдата. Мужчина побелел как полотно, его губы дрогнули, а колени едва заметно подогнулись под этой нечеловеческой тяжестью взгляда. В лагере все знали: Дикий убивал и за меньшее. Он не устраивал трибуналов. Он просто переламывал хребет любому, кто вставал у него на пути.
– Глаза в землю, псы, – раздался его низкий, рокочущий бас, от которого у стоявшей позади Алейны мороз продрал кожу. – Или я вырежу их каждому, кто посмеет поднять морду от грязи.
Эффект был мгновенным и сокрушительным.
Сержант судорожно вытянулся во фрунт, отдавая честь дрожащей рукой, и уставился сапогами в лужу. Вокруг воцарилась гробовая тишина. Солдаты, офицеры, возницы – все, кто находился в радиусе пятидесяти метров, синхронно отвели глаза, торопливо делая вид, что заняты чисткой оружия или переноской ящиков. Никто больше не смел даже вздохнуть в сторону белой фигурки за спиной командира.
Костас резко развернулся, бросив на Алейну короткий, мрачный взгляд, в котором все еще плескались остатки бешеного огня.
– Не отставай, – бросил он жестко и зашагал дальше.
Алейна перевела дух, чувствуя, как бешено колотится сердце. Страх перед солдатами отступил, но трепет перед силой этого человека лишь укоренился глубже. Он защитил ее, но сделал это так, словно заявлял всему миру свои неоспоримые права на ее жизнь.
Через пару минут они подошли к огромному шатру с выцветшим полотнищем, на котором тускло темнел медицинский крест. Изнутри тянуло едким запахом карболки, уксуса, сушеной полыни и старой крови.
Костас рывком откинул полог, пропуская девушку вперед, и вошел следом.
В лазарете было прохладно и сумрачно. Вдоль длинных рядов стояли пустые койки, застеленные серыми солдатскими одеялами – наступление еще не началось, и тяжелых раненых почти не было. У длинного стола, заваленного мотками белой марли и металлическими склянками, хлопотали две женщины.
Одна из них, пожилая гречанка с усталым, морщинистым лицом, сразу же склонила голову в почтительном поклоне при виде полковника. Вторая же медленно выпрямилась, и ее взгляд заставил Алейну внутренне насторожиться.
Это была молодая женщина лет двадцати пяти, статная, с густыми черными косами, уложенными венцом вокруг головы. Острые черты лица, тонкий с горбинкой нос и миндалевидные, почти черные глаза выдавали в ней чистокровную уроженку армянских нагорий. На ее строгой серой форме сидел безупречно выглаженный белый передник.
– Господин полковник, – произнесла она на чистом греческом. Ее голос был мелодичным, но в нем отчетливо звенели нотки скрытого холода. Темные глаза женщины скользнули по лицу Костаса, затем переместились на Алейну – и мгновенно сузились, превратившись в две ледяные щелочки.
– Анаит, – сухо оборвал ее Костас, даже не удостоив медсестру привычным приветствием. – Это новая помощница. Ее зовут… Лейла. Она будет работать под твоим началом до особого распоряжения.
Алейна едва сдержала судорожный вздох. Чужое, урезанное имя обожгло слух, но куда сильнее обожгло другое: осознание того, кем ей придется притвориться.
Анаит сделала шаг вперед, скрестив руки на груди. Ее цепкий, оценивающий взгляд впился в фарфоровую кожу Алейны, в ее чистые, никогда не знавшие тяжелого труда пальцы, в шелковистые волны дорогих волос. В этих глазах не было сочувствия к сироте – в них вспыхнула неприкрытая, злая зависть женщины, которая сама долго и безуспешно пыталась привлечь внимание неприступного Дикого.
– Лейла? – протянула армянка с ядовитой мягкостью. – Странно. Я знаю почти все семьи наших беженцев из Тавуша и Лори. Откуда ты, девочка? Чьего ты рода?
Алейна почувствовала, как в висках застучала кровь. Ханская кровь, чистая и древняя, взбунтовалась против этой мерзкой лжи. Назвать себя дочерью народа, с которым ее империя вела священную войну не одно столетие, было сродни предательству самой себя. Горло сдавило спазмом.
– Она из сожженной деревни у южного перевала, – холодно вмешался Костас, и в его голосе прозвучало предупреждение, предназначавшееся им обоим. – Ее семья погибла. Вопросы излишни, Анаит. Научи ее перевязкам. И запомни: она не покидает лазарет без моего ведома.
Анаит поджала тонкие губы, но перечить командиру не посмела. Она перевела взгляд на Алейну и заговорила на родном армянском наречии – быстро, с насмешливой интонацией:
– *Ты выглядишь слишком изнеженной для крестьянки, милочка. Посмотрим, как долго ты протянешь среди гноя и грязи.*
Алейна не знала армянского языка досконально, но общие тюркские и персидские заимствования, веками циркулировавшие на границе, позволили ей уловить ядовитый смысл. Лицо принцессы вспыхнуло гневом. Она расправила плечи и заговорила на греческом – нарочито медленно, с легким, мягким восточным акцентом, но так высокомерно, словно отчитывала нерадивую рабыню во дворце:
– Я… говорю только на греческом. Язык моей родины остался в пепле. И я не нуждаюсь в твоей… жалости.
Греческие слова давались ей с трудом, но природный ум и дворцовое образование позволили построить фразу почти безупречно.
Глаза Анаит блеснули неприкрытой ненавистью. Она поняла, что эта «сиротка» не станет перед ней лебезить.
– Какая гордость для нищенки, – прошипела медсестра по-гречески, окинув Алейну уничтожающим взглядом. – Что ж, господин полковник, я найду применение ее… белым ручкам.
Костас нахмурился, чувствуя поднимающееся между двумя женщинами напряжение, но в этот момент снаружи раздался протяжный, тревожный вой горна.
Лагерь отозвался четким топотом копыт и криками дежурных офицеров:
– Смирно! Комиссия генерального штаба! Командирам полков явиться к штабному шатру!
Костас выругался сквозь зубы. Его лицо мгновенно стало непроницаемой боевой маской. Он бросил на Алейну тяжелый, приказывающий взгляд:
– Стой здесь. И не смей делать глупостей.
Широкими шагами он покинул лазарет, полог за ним с шумом захлопнулся.
Алейна осталась один на один со своей новой надзирательницей.
– Ну что, «Лейла», – протянула Анаит, и в ее голосе прозвучало неприкрытое торжество. Она подошла к ведру с ледяной водой и с грохотом швырнула на стол моток жестких, серых полотняных бинтов. – Раз уж полковник считает тебя полезной, займись делом. Отстирай это. И чтобы к полудню ни одного пятна не осталось. Если испортишь хоть лоскут – я лично доложу господину Демасу, что ты непригодна для службы.
Принцесса посмотрела на кучу ткани, на которой темнели бурые разводы застарелой крови. Внутри нее все закипело. Дочь хана, перед которой склоняли головы эмиры и визири, должна была стирать кровавые тряпки для греческих солдат по приказу армянской служанки?!
Она сжала челюсти так, что заболели зубы. Ей хотелось схватить со стола скальпель и полоснуть эту наглую девку по лицу. Но память о словах Костаса – о петле на сосне, о разоблачении – ледяным обручем сковала ее порыв.
– Я сделаю это, – процедила Алейна сквозь зубы, прожигая Анаит испепеляющим взглядом. – Но не ради тебя.
Следующие три часа превратились в ад.
Снаружи лагерь сотрясали проверки. Сквозь щели брезента доносились громкие голоса высших офицеров, ржание холеных штабных лошадей и сухое щелканье затворов – комиссия инспектировала боеготовность полка. Внутри же лазарета Анаит не упускала ни единой возможности унизить новенькую. Она придиралась к каждому движению: вода была слишком холодной, бинты сложены криво, пыль на полках вытерта плохо. Ее ядовитые замечания сочились желчью, она то и дело намекала на «особое отношение» командира к безродной девке.
Алейна молчала. Ее нежная, никогда не знавшая грубой работы кожа на ладонях саднила и покраснела от ледяной колодезной воды, спина ныла, но она держалась с таким царственным презрением, что Анаит от бессильной злобы лишь сильнее сжимала зубы.
Наконец, когда терпение принцессы подошло к критической точке и она была готова бросить таз прямо в лицо армянке, полог палатки резко распахнулся.
На пороге стоял Костас.
Его мундир был покрыт пылью, фуражка сдвинута на затылок, а на лице читалась глухая усталость пополам с раздражением – инспекция явно прошла не без споров. Но стоило его глазам упасть на мокрые, покрасневшие руки Алейны и на гору выстиранных бинтов, как его брови сошлись на переносице.
Анаит тут же расплылась в приторной, подобострастной улыбке:
– Господин полковник, девочка старается, но ей еще многому нужно учиться…
– Пошла вон, Анаит, – оборвал ее Костас низким, глухим тоном, в котором звенела неприкрытая угроза.
Улыбка медсестры застыла.
– Но…
– Я сказал – пошла вон из лазарета. Оба свободных поста ждут тебя на перевязке третьей роты. Живо.
Пожилая санитарка испуганно юркнула наружу первой. Анаит побледнела, метнула на Алейну полный черной ненависти взгляд, но спорить не посмела и торопливо выскользнула вслед за напарницей.
Костас шагнул к Алейне. Он молча схватил ее за запястье – его широкая, горячая ладонь обожгла ее ледяные пальцы – и потянул за собой.
– Идем.
Всю дорогу через лагерь Алейна буквально задыхалась от бурлящего внутри бешенства. Она шла за ним быстрым, чеканным шагом, едва не наступая на подол длинного платья. Щеки ее пылали ярким, лихорадочным румянцем, ноздри трепетали от гнева, а темно-карие глаза метали молнии. В этот раз она даже не замечала солдат, которые испуганно расступались перед летящим вперед полковником.
Едва они переступили порог его личного шатра и тяжелый брезент закрыл их от внешнего мира, плотина рухнула.
Костас отпустил ее руку и направился к столу, чтобы сбросить портупею, но Алейна не дала ему сделать и двух шагов.
– *Alçaq! İyrənc ilan!* (Подлая! Мерзкая змея!) – взорвалась она на чистейшем азербайджанском языке. Ее голос сорвался на яростный, звенящий фальцет.
Она металась по шатру, как разъяренная дикая пантера, яростно размахивая руками. Подол белого платья взлетал при каждом резком развороте.
– *Sən bilirsən o mənə nə dedi?! O murdar erməni qancığı!* (Ты знаешь, что она мне говорила?! Эта грязная армянская сука!) – сыпала она восточными ругательствами, забыв обо всяком страхе перед греком. – *Mən?! Mən böyük xanın qızı, bu cür rəzilliyə dözməliyəm?! Bulaşıq əskiləri yumaq?! Kimdir o ümumiyyətlə?! Mənim sarayımda onu itlərə yem edərdilər!* (Я?! Я, дочь великого хана, должна терпеть такое унижение?! Стирать грязные тряпки?! Кто она вообще такая?! В моем дворце ее бы скормили собакам!)
Она резко остановилась перед Костасом, тяжело дыша, сжимая маленькие кулачки так, что ногти вонзались в ладони. Ее пухлые губы дрожали от праведного гнева, шоколадные локоны разметались по плечам, а взгляд пылал таким чистым, неистовым пламенем, что могла бы испепелить целую крепость.
– *Mən onun gözlərini oyaram! And içirəm, əgər bir də mənə yaxınlaşsa, onun boğazını öz əllərimlə üzəcəyəm!* (Я выцарапаю ей глаза! Клянусь, если она еще раз ко мне подойдет, я перережу ей горло собственными руками!)
Костас медленно расстегнул верхние пуговицы мундира. Он стоял, прислонившись бедром к краю стола, и смотрел на нее.
Впервые за все это время на его суровом, жестком лице не было холода. Уголок его рта медленно пополз вверх, превращаясь в ленивую, откровенно забавляющуюся усмешку. Его сапфировые глаза потемнели, с нескрываемым, жадным интересом следя за каждым движением этой взбешенной восточной красавицы.
Она была великолепна в своей ярости. Ни следа от испуганной лани, жавшейся к его спине на плацу. Перед ним стояла настоящая ханская дочь – дикая, опасная, горячая, как полуденное солнце ее далекой родины.
– Я не понимаю ни единого слова из твоего дикарского лепета, принцесса, – произнес он негромко на греческом, и его низкий бархатный голос прозвучал удивительно спокойно на фоне ее бури. – Но звучит это так, словно ты готова объявить войну всей моей армии в одиночку.
Алейна задохнулась от возмущения, судорожно вспоминая греческие слова.
– Она… эта женщина! Твоя армянская змея! – выпалила она, тыча пальцем в сторону выхода. – Она смела приказывать мне! Она насмехалась надо мной! Если ты еще раз… еще хоть раз заставишь меня мыть их грязные тряпки и слушать эту тварь, я…
– Что ты сделаешь? – Костас внезапно подался вперед, сократив расстояние между ними до считанных сантиметров.
Его улыбка исчезла, сменившись тяжелым, гипнотическим взглядом хищника. Он навис над ней, окутывая своим жаром, запахом табака и железа.
– Что ты сделаешь, маленькая бунтовщица? – повторил он шепотом, наклоняясь к ее пылающему лицу.
Алейна осеклась. Ее дерзкие слова застряли в горле. Она смотрела в эти пугающие синие глаза и чувствовала, как весь ее праведный восточный гнев вдруг превращается в странный, тревожный огонь, бегущий по венам.
– Я сбегу, – упрямо, хоть и тише, выдохнула она, не отводя взгляда. – Я все равно найду способ сбежать от тебя.
Костас усмехнулся – низко, собственнически, опасно. Его рука поднялась, грубые пальцы медленно, почти ласково коснулись ее покрасневших от холодной воды костяшек, сжимая ее ладонь в своей стальной хватке.
– Попробуй, – тихо отозвался он, притягивая ее руку к своей груди, прямо туда, где тяжело и ровно билось его сердце. – Попробуй сбежать от меня, птичка. И ты увидишь, как быстро я сожгу этот лес дотла, лишь бы вернуть тебя обратно в свою клетку.