Приёмный сын и ученик Гончии из Флоренции
Вкус черного кофе и запах кордита
Кабинет дона Диего Лавлейса на втором этаже особняка всегда отличался безупречным, почти музейным благородством. Стены, обшитые темным полированным палисандром, хранили тишину, в которой тонули любые звуки внешнего мира. Высокие стеллажи ломились от старинных томов по праву, философии и агрономии, перемежавшихся редкими коллекционными экземплярами дореволюционного холодного оружия. Сквозь полуприкрытые резные жалюзи пробивались косые лучи полуденного южноамериканского солнца, выхватывая танцующие в воздухе пылинки и золотя тонкую кайму на фарфоровых чашках лиможской работы.
Но сегодня этот воздух был тяжелым. Он давил на виски, отдавая привкусом чужого, противоестественного холода, озона и застарелой крови.
Хозяин дома сидел в глубоком кожаном кресле с высокой спинкой. Его поза выражала расслабленное спокойствие потомственного аристократа, однако пальцы правой руки, лежавшие на массивном подлокотнике, находились ровно в трех сантиметрах от скрытой под кожей кнопки тревоги.
Напротив него, небрежно закинув ногу на ногу и опираясь на узловатую деревянную трость, сидел гость.
Человек выглядел так, словно его собирали по частям на поле давно забытой бойни. Тяжелое, побитое молью темно-серое пальто из плотной шерсти казалось чудовищно неуместным в душном климате Венесуэлы, однако незнакомец даже не вспотел. Его лицо представляло собой карту чудовищных увечий: глубокие багровые рубцы пересекали бледную кожу, от носа не хватало изрядного куска, а седые всклокоченные волосы торчали во все стороны из-под надвинутой широкополой шляпы.
Но самым пугающим было не это.
Его левый глаз — темный, маленький и колючий — буравил лицо Диего. А вот правый... правый глаз был ярко-голубым, круглым, как монета, и непрерывно вращался в глазнице с тихим, едва слышным жужжанием. Он смотрел сквозь стены, сквозь мебель, уходил под пол и периодически замирал, уставившись прямо в грудь хозяина особняка.
– Вы напрасно тратите время на пустые формальности, мистер Лавлейс, – голос визитера походил на скрежет несмазанных петель массивных кладбищенских ворот. Говорил он на английском, жестком и отрывистом, словно отдавал команды в окопе. – Я здесь не ради чая и не ради светских бесед. Мне известно, что мальчик у вас. И я намерен забрать его туда, где ему самое место.
Дон Диего даже бровью не повел. Он аккуратно подрезал гильотиной кончик темной сигары, не торопясь чиркнул деревянной спичкой и глубоко затянулся, выпуская в потолок струйку ароматного голубоватого дыма.
– В моей стране, сеньор... Муди, если я правильно расслышал ваше имя при входе, не принято ломиться в чужой дом и выдвигать требования, – негромко, с бархатистой латиноамериканской вежливостью произнес Диего. – Тем более требования, касающиеся моей семьи и моих людей.
– Мальчишка не имеет никакого отношения к вашей семье, – осклабился Аластор Муди, и на его изуродованном лице эта гримаса выглядела почти зловеще. – Его кровь — из Британии. Его долг — перед Британией. И перед людьми, чье имя для вас пустой звук. Вы маглы... простые люди. Вы даже не представляете, во что ввязались, приютив его. Силы, о которых вы не имеете понятия, способны стереть это ваше красивое поместье в пепел за пять секунд.
– Возможно, – спокойно согласился Диего. – Но пока что в пепел здесь рискуете превратиться только вы, мистер Муди. Вы сидите на четверти тонны взрывчатки, вмонтированной в межэтажные перекрытия. Под ковром — датчики давления. А за жалюзи напротив вашего затылка находятся три человека с автоматическим оружием, способным выпустить двести патронов с бронебойным сердечником за полторы секунды. Ваш волшебный трюк с тростью... – Лавлейс бросил мимолетный взгляд на резную деревяшку в руке аврора, – может оказаться слишком медленным.
Волшебный глаз Муди резко дернулся назад, заглядывая за спинку собственного кресла, сквозь палисандровые панели. Хмыкнув, старый охотник на темных магов сжал челюсти так, что желваки вздулись под рубцами.
– Постоянная бдительность, значит... – пробормотал аврор уже с оттенком уважения. – Неплохо для слепых. Но мальчишка все равно пойдет со мной.
В этот момент в дверь постучали.
Ровно три коротких, четких удара. Ни на полтона громче, чем предписывал строжайший этикет слуг высшего круга.
– Войдите, – разрешил Диего.
Тяжелая дверь бесшумно скользнула в сторону. На пороге возник мальчик.
Аластор Муди, видевший на своем веку сотни смертей, превращений и иллюзий, на долю секунды онемел.
Перед ним стоял Гарри Поттер. И в то же время это не был Гарри Поттер.
В нем безошибочно угадывались черты Джеймса: форма лица, упрямый подбородок, непокорная смоляная чернота волос. Но на этом сходство заканчивалось. Джеймс был разболтанным, шумным, полным юношеской бравады и вечно растрепанным школяром. Этот же ребенок двигался с пугающей, выверенной экономностью движений, свойственной профессиональным бойцам спецподразделений или наемным убийцам высокого класса.
На Гарри был безупречно выглаженный черный костюм-тройка слуги, белый воротничок туго охватывал шею, шелковый галстук завязан сложным виндзорским узлом. Спина — идеально прямая. Плечи расправлены. В руках мальчик держал тяжелый серебряный поднос, на котором стояли изящный кофейник, две чашки тончайшего фарфора, сахарница и маленькая розетка с колотым льдом. Ни капли не дрогнуло, ни один прибор не звякнул о металл подноса.
За круглыми очками в тонкой стальной оправе горели два холодных, абсолютно недетских изумруда.
Но больше всего Муди поразила челка. Волосы были коротко и аккуратно подстрижены по бокам, открывая бледный, холодный лоб. На нем белел тонкий, но четкий шрам в виде молнии. И этот шрам больше не пульсировал гнилостной, сырой темной магией, которую десять лет назад учуял Дамблдор.
От мальчика исходила другая сила. Концентрированная, зажатая в железные тиски дисциплины, сплавленная со сталью и порохом.
– Ваш кофе, дон Диего, – голос Гарри прозвучал мягко, почтительно, с легким, едва заметным южноамериканским акцентом, который он перенял за эти месяцы.
Мальчик подошел к столу, плавно опустился на одно колено и поставил чашку перед хозяином дома. Затем развернулся к гостю.
Волшебный глаз Муди крутанулся с бешеной скоростью, фокусируясь на запястьях ребенка, на его пояснице, под полой пиджака.
«Мерлинова борода...» — мысленно выругался аврор.
Под тканью безупречного костюма скрывались две кобуры оперативного ношения. Тяжелые армейские полуавтоматические пистолеты. И мальчик держал равновесие так, словно родился с этим грузом на ребрах.
– Кофе для гостя, – Гарри поднялся, переложив вторую чашку на стол перед Муди. В его взгляде, скользнувшем по изуродованному лицу британца, не было ни страха, ни удивления, ни даже детского любопытства.
Была лишь оценка цели: расстояние — полтора метра, левая рука занята тростью, правая спрятана в широком рукаве пальто, подвижность ограничена протезом вместо правой ноги.
– Гарри... – хрипло выдохнул Муди, не прикасаясь к кофе. – Парень. Ты помнишь меня? Я Аластор Муди. Друг твоего отца.
Гарри даже не моргнул. Он завел руки за спину, зажав серебряный поднос под локтем, и замер у плеча Диего Лавлейса в позе идеального телохранителя.
– Вы ошиблись, сеньор, – ровным тоном ответил мальчик на безупречном английском. – Мое имя — Гарри Циснерос. Моего отца нет в живых. Моя мать служит старшей горничной в этом доме. А отца, о котором вы говорите, я не знаю.
– Не городи чепухи, пацан! – рыкнул Муди, и в его голосе прорезался командирский рык, от которого в Министерстве Магии дрожали секретари. – Твой отец — Джеймс Поттер! Лорд благороднейшего дома! Твоя мать — Лили! Они ждут тебя в Англии! Твой брат Годрик...
– Мой брат? – Гарри чуть наклонил голову, и в его глазах промелькнула искра такой ледяной ненависти, что Муди невольно запнулся. – У меня нет брата. Но у меня была семья в Суррее. Люди, к которым меня отправил ваш хваленый отец или кто-то из его благородных друзей. Вы знаете, сеньор Муди, чем пахнет морская вода, когда ты глотаешь ее в шестой раз, а легкие горят огнем?
Муди стиснул зубы.
– Дурсли заплатят за то, что сделали. Дамблдор уже...
– Они уже заплатили тем, что стерли меня из своей жизни, – отрезал Гарри. – И я заплатил им тем же. Гарри Поттер захлебнулся в Атлантике десятого июня. Рыбы доели его кости. Перед вами слуга дома Лавлейс.
– Хватит этого цирка! – аврор тяжело поднялся на ноги, опираясь на деревянную ногу, глухо стукнувшую о палисандровый пол. Воздух в кабинете сгустился, запахло грозой. Правая рука Муди внутри широкого рукава дернулась, готовясь выхватить волшебную палочку. – Я забираю тебя. Альбус Дамблдор велел вернуть тебя в Хогвартс, и я не стану спорить со стариком. Ты сядешь на корабль, вернешься на родину и научишься быть тем, кем рожден — волшебником!
– Сделайте еще одно движение, сеньор, – раздался из дверного проема голос, от которого волосы на загривке старого аврора встали дыбом. – И ваш деревянный протез останется единственной целой частью вашего тела.
Муди резко развернулся, вскидывая палочку.
В дверях стояла Роберта.
Ее появление было бесшумным, словно она соткалась из полумрака коридора. Черное строгое платье горничной, накрахмаленный белый фартук, круглые очки в тонкой оправе. Но выражение ее лица заставило опытного дуэлянта внутренне содрогнуться.
За стеклами очков горели два багровых, маниакальных уголька. Челюсти женщины были сжаты в хищном оскале, а в руках она держала длинный черный зонт с изогнутой костяной ручкой.
Только кончик этого зонта был срезан, и из него выглядывало черное жерло тридцатимиллиметрового ствола автоматического гранатомета «Кулак бога», снятого с кубинского катера береговой охраны.
Механизм внутри зонта щелкнул с металлическим, зловещим звоном.
– Вы вломились в частные владения, нарушили границы суверенного государства и смеете угрожать моему сыну, – процедила Роберта. Каждое слово падало тяжело, как пудовая гиря. – В джунглях Колумбии таких, как вы, я вешала на деревьях за внутренности.
– Ведьма?.. – Муди нахмурился, его волшебный глаз бешено вращался, пытаясь просканировать ауру женщины. Но магии в ней не было.
В ней было нечто куда более страшное для любого мага: абсолютная, дистиллированная готовность убивать без колебаний, без предупреждающих заклинаний и без жалости. Перед ним стоял зверь, прошедший через мясорубку партизанской войны, потерявший человеческий облик и возродившийся вновь ради одной-единственной цели — защиты этого очага.
– Я горничная семьи Лавлейс, – холодно ответила Роберта. – И мать этого мальчика. Опустите вашу палочку, волшебник. Мой палец лежит на спуске. Скорость вылета гранаты — семьсот метров в секунду. Вы не успеете закончить ни одно слово на вашей собачьей латыни.
– Думаешь, железо остановит магию, женщина?! – взревел Муди, в котором взыграла гордость ветерана аврората. – Протего!
Невидимый, переливающийся голубым светом щит возник перед ним за долю секунды. Заклинание высшего порядка, способное отразить смертоносные проклятия и взрывы стихийной магии.
Но он не учел одного.
Гарри двигался быстрее, чем мыслил старый маг.
В тот самый миг, когда Муди выкрикнул заклинание, мальчик не стал прятаться за спину матери. Его тело среагировало само — вбитые Робертой рефлексы соединились с дремавшей внутри древней магической мощью предков-дуэлянтов рода Поттер и Блэк. Магия хлынула в его мышцы, ускоряя восприятие до предела.
Мир замер. Капли кофе, выплеснувшиеся из чашки Муди, зависли в воздухе.
Гарри сорвал с пояса правый Colt .45, взвел курок одним скользящим движением о бедро и, уйдя в низкий боковой перекат, оказался за пределами защитного сектора купола — сбоку от аврора, где голубая полусфера «Протего» истончалась, оставляя слепую зону для атаки со спины.
*БАМ!*
Оглушительный грохот крупнокалиберного выстрела разорвал тишину кабинета. Тяжелая свинцовая пуля не задела Муди — она ударила точно в нижнюю часть его деревянной ноги, разнеся резной протез в труху и мелкие щепки.
– Дьявол! – взвыл Муди, теряя равновесие.
Щит мигнул и опал. Старый аврор рухнул на одно колено, палочка дрогнула в его руке.
В следующую секунду холодный, пахнущий оружейной смазкой ствол второго пистолета Гарри уперся прямо в основание изуродованного носа Муди. Палец одиннадцатилетнего мальчика лежал на спусковом крючке с миллиметровым свободным ходом.
А позади, прямо у виска аврора, застыло кованое острие зонта Роберты.
В кабинете повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь запахом сгоревшего бездымного пороха и легким звоном выбитого пулей стекла в книжном шкафу.
– Вы недооценили нас, сеньор Муди, – негромко произнес Гарри. Его рука не дрожала. Взгляд зеленых глаз за стеклами очков был пуст и неподвижен, как дуло его кольта. – Вы привыкли, что дети в вашей Англии плачут и просят о пощаде. Но меня воспитывала Гончая Флоренции. Здесь за угрозу семье стреляют на поражение.
Аластор Муди тяжело дышал. По его изуродованной щеке стекала капля холодного пота. Он смотрел в лицо мальчика и впервые за долгие десятилетия чувствовал, как внутри шевелится первобытный, леденящий страх.
Это не был избалованный Годрик, которого Джеймс и Сириус учили напыщенным защитным чарам. Это не был книжный мальчик, которого можно было заманить сказками о Хогвартсе, волшебных палочках и славе.
Перед ним был готовый убийца. Волкодав, выращенный другим, еще более страшным зверем.
– Гарри... – с трудом выдавил аврор, не двигая головой. – Дамблдор... он не оставит это просто так. Они придут за тобой. Твои родители...
– Если они ступят на эту землю с оружием — они лягут в нее, – спокойно ответил Гарри. – Передайте им это, мистер Муди. Передайте моему «отцу» и «матери», что их старший сын умер. А Гарри Циснерос умеет защищать свой дом.
Дон Диего медленно поднялся из-за стола, стряхнул пепел с сигары и подошел к распростертому на полу гостю.
– Опустите оружие, Роберта. Гарри, на предохранитель, – негромко скомандовал глава дома.
Пистолет исчез в кобуре под пиджаком мальчика с такой невероятной скоростью, что Муди едва успел заметить движение. Роберта сделала шаг назад, но зонт остался направлен в грудь британца.
– Вы покинете Венесуэлу сегодня же, мистер Муди, – произнес Диего Лавлейс, глядя на аврора сверху вниз. – Мои люди доставят вас в порт Ла-Гуайра. Если вы или кто-то из ваших колдунов появится в радиусе пятидесяти миль от моих владений, я задействую все дипломатические и теневые каналы, чтобы ваше пребывание здесь стало международным скандалом. Правительство Колумбии и военная хунта Венесуэлы не любят незваных европейских шпионов. Убирайтесь.
Муди с трудом подобрал уцелевший обломок протеза, тяжело опираясь на палочку как на костыль. Его изуродованное лицо перекосила кривая, злая усмешка, но в глубине его живого глаза плескалось мрачное осознание катастрофы.
– Вы совершаете ошибку, Лавлейс, – прохрипел он, разворачиваясь к выходу на одной ноге. – Тьма поднимает голову. Война вернется в наш мир. И когда она начнется... вам не спастись за вашими пушками.
– Мы пережили три гражданские войны и наркокартели, мистер Муди, – холодно бросила ему в спину Роберта. – Ваша тьма просто еще не встречала нас в темноте. Проваливайте.
Старый аврор, хромая и опираясь на стену, покинул кабинет. Спустя минуту с первого этажа донесся хлопок парадной двери, а затем — удаляющийся рокот мотора армейского джипа сопровождения.
***
Вечер опустился на поместье быстро, смывая удушающий зной тропиков и принося прохладный ветер с океана.
На широкой каменной террасе заднего двора, выходящей в заросший пальмами сад, было тихо. Стрекотали цикады, в траве вспыхивали зеленые огоньки светляков.
Гарри сидел на мраморных ступенях, сняв пиджак и закатав рукава белоснежной рубашки. На его коленях лежала разобранная затворная рама кольта, которую он методично, плавными движениями протирал промасленной ветошью. Металл тихо пощелкивал в ночной тишине.
– Эй, Циснерос.
Гарри поднял голову.
Из тени галереи вышла Фабиола. На ней больше не было накрахмаленного фартука — лишь темные холщовые штаны и свободная рубашка. На плече девочки на брезентовом ремне висел ее любимый короткий дробовик, ствол которого еще пах пороховым нагаром. В руках она несла две жестяные банки с холодным манговым соком.
– Держи, – она ловко бросила одну банку Гарри.
Тот поймал ее на лету левой рукой, не отрывая взгляда от собираемого затвора.
– Спасибо.
Фабиола плюхнулась на ступеньку рядом с ним, подогнув под себя одну ногу, с шипением вскрыла банку и сделала жадный глоток.
– Я видела в окно, как этот одноногий урод ковылял к машине, – с неприкрытым злорадством усмехнулась она, блеснув глазами в темноте. – Ты правда отстрелил ему деревяшку?
– Случайно вышло, – невозмутимо ответил Гарри, вставляя возвратную пружину на место. – Я целился в колено. Пуля ушла чуть ниже из-за отдачи. Нужно поработать над компенсатором.
Фабиола фыркнула и толкнула его плечом в плечо.
– Врешь ты всё. Роберта сказала, что это был чистый расчет. Ты не хотел его убивать, чтобы не злить дона Диего, но показал, где его место.
Она помолчала, глядя на то, как ловкие, покрытые мозолями пальцы мальчика загоняют магазин в рукоять пистолета. Раздался четкий щелчок фиксатора.
– Он назвал тебя другим именем, – тихо, уже без привычного ехидства произнесла девочка. – Сказал, что ты какой-то лорд из Англии. Что у тебя там замок, семья... и слуги.
Гарри замер. Он положил собранный пистолет рядом с собой на ступеньку и посмотрел на Фабиолу. Ее смуглое лицо казалось напряженным, в больших темных глазах читался невысказанный, спрятанный глубоко внутри страх: а вдруг этот странный, замкнутый англичанин, ставший ей почти братом и напарником, решит бросить всё и уехать?
– У меня нет там замка, Фабиола, – мягко произнес он. – Там был чулан два на два метра под лестницей. Там были объедки с чужого стола и побои за то, что я просто дышал. А лордом стал мой брат. Тот, ради которого меня выкинули, как шелудивого пса.
Девочка нахмурилась, ее кулаки сжались.
– Ублюдки, – искренне, с яростной детской убежденностью выплюнула она. – Если они сунутся сюда еще раз... я заряжу ружье не картечью, а магниевыми зарядами. Сожгу их к чертовой матери. Никакая магия не тушит белый фосфор.
Гарри не сдержал слабой, но искренней улыбки. Впервые за долгое время его лицо озарилось теплом.
– Спасибо, Фаби. Но они не сунутся. По крайней мере, не сразу. Старик, который послал Муди, привык действовать чужими руками. Он будет выжидать.
– Пусть только попробует, – буркнула она, сделав еще глоток. Затем покосилась на него с хитрым прищуром. – Слушай... а ты правда умеешь колдовать? Ну, без этих палочек?
Гарри посмотрел на свою ладонь. Он медленно вытянул руку вперед, раскрыл пальцы и сосредоточился.
В глубине его груди шевельнулась дремавшая сила — темная, древняя, согретая южным солнцем и закаленная порохом. Воздух над его ладонью задрожал. Пустая жестяная банка из-под сока, стоявшая на ступеньке, плавно оторвалась от мрамора, зависла в воздухе и медленно поплыла к нему в руку, словно притянутая невидимым магнитом.
Фабиола затаила дыхание, раскрыв рот от изумления.
– Святая Дева Мария... – прошептала она. – Ты... ты настоящий чернокнижник.
– Я слуга дома Лавлейс, – усмехнулся Гарри, сжимая банку в руке. – И я использую это только для того, чтобы быстрее подавать кофейники господину.
– Врешь, – толкнула она его снова, но на ее губах играла довольная, гордая улыбка. – Ты будешь лучшим телохранителем на этом континенте. А я буду прикрывать твою спину. Договорились?
– Договорились, – кивнул Гарри.
– Дети.
Тихий, строгий голос заставил обоих мгновенно подобрать ноги и выпрямиться по струнке.
Из темноты террасы неслышно вышла Роберта. На ней всё так же было ее идеальное платье горничной, но в руке она держала не зонт, а две свежевыпеченные кукурузные лепешки, завернутые в чистую льняную салфетку.
– Десять часов вечера, – произнесла она, останавливаясь перед ними. – Фабиола, твой обход восточного периметра завершен?
– Так точно, старшая горничная! – звонко отчеканила девочка, вскакивая на ноги. – Ловушки проверены, сигнализация в норме, собаки накормлены!
– Хорошо. Иди на кухню, Марта оставила тебе тушеное мясо с фасолью. Завтра в шесть утра — тренировка на полосе препятствий. Опоздаешь на секунду — будешь бежать в бронежилете.
– Есть! – Фабиола подхватила свой дробовик, показала Гарри за спиной Роберты язык и вихрем умчалась в дом.
Роберта проводила ее взглядом, а затем опустилась на ступеньку рядом с Гарри.
Впервые с момента ухода Муди на ее лице не было маски ледяной дисциплины. Она выглядела усталой. Под глазами залегли тени, тонкие морщинки у губ казались глубже. Женщина протянула ему теплую лепешку.
– Поешь. Ты потратил много сил сегодня.
Гарри взял лепешку, отломил кусок и молча начал жевать. Еда была простой, но в ней было то, чего он никогда не чувствовал в еде Дурслей — забота.
– Ты хорошо держался, Гарри, – тихо заговорила Роберта, глядя на темные верхушки пальм, колышущиеся под океанским бризом. – Твой выстрел... он был безупречен. Но ты открыл им свои карты. Теперь они знают, что ты умеешь обращаться со свинцом.
– Они все равно не поняли, мама, – ответил мальчик, не поворачивая головы. – Они думают категориями своих волшебных палочек и дурацких заклинаний. Муди смотрел на меня как на испорченную вещь. Как на бракованного щенка, которого нужно вернуть в питомник и выпороть.
Роберта едва заметно вздрогнула при слове «мама». Ее пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулак, а затем медленно расслабились. Она положила тяжелую, мозолистую ладонь ему на затылок, притягивая его голову к своему плечу.
Гарри не стал сопротивляться. Он прижался к жесткой ткани ее фартука, вдыхая знакомый, ставший родным запах: мыло, крахмал, оружейное масло и сухое тепло пороха.
– Ты не щенок, Гарри, – глухо, почти с рычанием произнесла Гончая Флоренции. – Ты волчонок. И ты в моей стае. Ни один британский лорд, ни один министр и ни один бородатый старик в звездной мантии не посмеет забрать тебя отсюда. Если они придут — мы сожжем их корабли. Если они пришлют свою армию — мы утопим их в этих болотах. Я клянусь тебе памятью моего отца и честью семьи Лавлейс.
– Я знаю, мама, – прошептал Гарри, закрывая глаза. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя в абсолютной, несокрушимой безопасности.
Где-то далеко на севере, за тысячами миль океана, в холодном каменном замке среди шотландских туманов, великие волшебники строили планы на Избранного мальчика, делили славу и спорили о судьбах мира.
Но здесь, под раскаленными звездами Венесуэлы, ковалось другое будущее. Будущее, в котором не было места пророчествам, слепой вере и милосердию к предателям.
Здесь рождался клинок, которому суждено было однажды вернуться на берега туманного Альбиона — не для того, чтобы просить прощения, а чтобы предъявить счет. И расплачиваться по этому счету придется чистым свинцом.