Приёмный сын Ясаки
Анчоус рейха, дуче из печи и плюшевое покаяние
Воздух в съемочном павильоне номер четыре телерадиовещательной корпорации «Левиафан Медиа Продакшн» напоминал гремучую смесь из прокисшего рассола, пригоревшего базилика, оружейной смазки и дешевых синтетических ароматизаторов.
Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор лежал на боку посреди кучи разорванного конфетти и раздавленных пластиковых бокалов из-под детского безалкогольного шампанского. Его двухфутовое плюшевое тело ныло всеми синтепоновыми швами. Крошечные фетровые крылышки безвольно распластались по липкому полу, проволочные очки съехали на самый кончик оранжевого войлочного клюва, а фата из пыльного тюля намертво запуталась вокруг гусениц игрушечного танка его новоиспеченного супруга — плюшевого Саддама Хусейна.
Сам диктатор мирно покоился рядом на боку. Из динамика в его ватном животе, замкнувшего от пролитого лимонада, с периодичностью в десять секунд доносилось монотонное захлебывающееся шипение:
– *«Хабиби… хр-р-р… Багдад не сдается… хлюп… хабиби…»*
Внутри синтепоновой оболочки Дамблдора бушевала тихая, ледяная агония. Он пережил дуэль с Грин-де-Вальдом. Он перенес падение собственной репутации. Он выдержал разрушение вековых планов по спасению рода Поттеров и низведение до состояния пищащей игрушки. Он даже смирился — или попытался убедить остатки своего растерзанного разума, что смирился, — со священными узами брака с иракским диктатором, заключенными под задорный вопль пятисот кошачьих глоток. Казалось, кармическое дно достигнуто. Ниже падать было некуда. Мироздание исчерпало запас унижений.
Великий чародей еще никогда так трагически не ошибался.
– Скука! – раздался звонкий, капризный визг, заставивший содрогнуться несущие балки павильона.
Серафолл Левиафан с размаху швырнула на режиссерский пульт золотой планшет с графиками просмотров. Владычица Подземного мира тяжело вздохнула, надула хорошенькие губки и скрестила руки на груди, отчего ее многослойная розовая юбочка девочки-волшебницы воинственно всколыхнулась.
– Рейтинги, конечно, пробили крышу в пяти измерениях, – протянула она, постукивая лакированным каблучком по подиуму. – Демоны в восторге, падшие ангелы делают предзаказы на фигурки, а во Франции наше шоу объявили национальным достоянием и крутят в кинотеатрах вместо артхауса. Но драматургия! Драматургия просела! Моногамный брак в двадцать первом веке — это прошлый век! Где интрига?! Где буря страстей?! Где любовный многоугольник, от которого у зрителей будут лопаться хрустальные шары?!
– *Буре-ню-у-у-у-у!* – согласно протрещала Неко-Арк, сидевшая на спинке режиссерского кресла и с остервенением чистившая дуло гранатомета РПГ-7 ершиком для бутылок. – Продюсерка рубит фишку, ня! Этот брак слишком стабилен! Пингвин и танкист просто лежат в углу и делят банку с лимонными дольками! Это не «Санта-Барбара», это дом престарелых в пригороде Ливерпуля, ня! Зрителю нужен конфликт культур, геополитический раскол и борьба за лидерство на кухне!
– Хм-м-м… – Кишуа Зелретч Швайнорг задумчиво выпустил из ноздрей струю густого сигарного дыма. Второй Маг сидел, закинув ноги в начищенных туфлях на стол, и лениво перебирал пальцами колоду карт Таро, на каждой из которых вместо арканов красовались фотографии орущих кошек. – Зритель жаждет эскалации. Истинная трагедия требует не просто супружеской ссоры, а столкновения идеологий. Альбус всю жизнь проповедовал Высшее Благо, основанное на контроле, принудительном свете и морализаторстве. Значит, его семейный очаг должен отражать худшие кошмары европейской истории. Хаос, ты закончил раскопки в карманных парадоксах Второго Магического?
Из темного угла под потолком, где клубилась липкая черная жижа, высунулась круглая морда Неко-Арк Хаоса. Черный кот висел вниз головой, держась когтями за силовой кабель. Его темные очки-авиаторы зловеще блеснули в свете розовых софитов, а сигара в зубах тлела ядовито-зеленым огоньком.
– Раскопки завершены, шеф, – пророкотал Хаос утробным басом, спрыгивая на пол без единого звука. Из-под его кожаного плаща с шелестом выпорхнула стайка бумажных летучих мышей. – Я прочесал около трех сотен мусорных реальностей. Тех самых бракованных временных линий, которые Корень отсекает за абсолютную тупость и непригодность для эволюции. И нашел жемчужины. Два идеальных, концептуально завершенных артефакта исторического безумия.
– *П-пип?..* – тихонько пискнула резиновая мембрана внутри Дамблдора.
У пингвина задергался левый стеклянный глаз-пуговица. Внутри синтепона зашевелилось дурное предчувствие такого масштаба, какого старец не испытывал даже в день первого знакомства с одиннадцатилетним Томом Реддлом.
– Тащи их сюда, усатый могильщик! – скомандовала Неко-Арк, спрыгивая с кресла и воинственно потрясая вантузом. – Полный метр требует расширения актерского состава, ня! Даешь гаремную драму континентального масштаба!
Неко-Арк Хаос распахнул полы своего плаща.
Пространство вокруг него скрутилось спиралью. Раздался пронзительный визг, похожий на помехи радиоприемника времен Второй мировой войны, сопровождаемый бравурными маршами и далеким, заглушенным шумом прибоя. Из темных недр плаща кот с видимым усилием вытащил первый объект и с глухим стуком водрузил его на бутафорский позолоченный столик для макияжа.
– Экспонат номер один, – объявил Хаос, стряхивая пепел. – Порождение временной аномалии «Альтернативный Дюнкерк-99». Результат неудачного эксперимента оккультной дивизии Аненербе по скрещиванию душ высших офицеров с обитателями Северного моря. Дамы, господа и бесы… Рыба Гитлер!
Альбус Дамблдор оцепенел.
На столике покоилась крупная, сушеная треска длиной около трех футов. Но это была не простая вяленая рыба к пиву. Чешуя существа отливала тусклым фельдграу — цветом парадной формы вермахта. На боковых плавниках отчетливо виднелись миниатюрные красные повязки с белым кругом, в центре которого красовался кривой рыболовный крючок. На сплюснутой рыбьей морде, прямо над круглым, вечно разинутым ртом с мелкими зубами, чернели густые синтетические усы щеточкой, а с макушки на один выпученный стеклянный глаз свисала характерная сальная челка из черных водорослей.
Стоило треске коснуться стола, как ее жабры судорожно задвигались. Рыбий хвост с силой заколотил по столешнице, поднимая тучи пыли:
*ШЛЁП! ШЛЁП! ШЛЁП!*
Из беззубого круглого рта с металлическим треском и плевками вырвался скрипучий, захлебывающийся немецкий лай, искаженный водным бульканьем:
– *Айн! Цвай! Глюг-глюг-глюг! Зиг-хайль, камераден! Вост-пруссия форель унтерзеебот! Во всем виноваты лососи! Мы очистим Балтийский риф от неполноценных сельдей! Шнеллер! Глюг-буль-буль!*
– Ой, какая прелесть! – взвизгнула Серафолл, подбегая ближе и бесстрашно тыкая пальчиком в чешуйчатое брюхо. – Она разговаривает! И у нее такие смешные усы! Помпон-тян, посмотри, это же твоя будущая первая старшая наложница!
– *КВЯ-А-А-АК!* – в полном ужасе взвыл Дамблдор, отчаянно засучив лапками в попытке забиться под ящик из-под софитов.
Рыба Гитлер?! Сушеная нацистская треска с водорослями вместо челки?! Это выходило за грань любого кошмара! Он строил планы с Грин-де-Вальдом! Он победил Геллерта в величайшей дуэли столетия, остановив шествие тирании по Европе! И теперь его заставляют делить ложе с… с анчоусом национал-социализма?!
– Не торопись, пингвиний патриарх, это еще не все, – оскалился Неко-Арк Хаос. – Рыба слишком холодна и замкнута в своей нордической тоске. Для гармонии в семье нужен огонь. Южная страсть. Истинный средиземноморский темперамент!
Кот снова полез в плащ. На этот раз из недр одеяния донесся аппетитный запах свежевыпеченного теста, расплавленного сыра, орегано и едкий оружейный смрад пороховых газов.
Хаос с хлопком выдернул второй предмет и шлепнул его прямо на ковер перед Дамблдором.
– Экспонат номер два. Извлечен из темпорального пузыря, где Римская империя возродилась в форме неаполитанской траттории строгого режима. Пицца Муссолини!
Дамблдор уставился вниз своими пуговичными глазами, забыв, как дышать.
Перед ним лежала большая, идеально круглая пицца диаметром в добрых два фута. Но это было живое, дышащее кулинарное чудовище. Толстый, хрустящий бортик из теста формировал надменный, выступающий вперед подбородок истинного диктатора. На макушке этого кулинарного шедевра, прямо на слое запеченного томатного соуса, восседала миниатюрная черная фашистская феска с серебряным орлом и кисточкой. Два больших кружка острой колбасы пепперони служили выпученными, свирепыми глазами, а полоски расплавленной моцареллы шевелились, складываясь в кривую, высокомерную ухмылку.
Пицца внезапно приподнялась на двух подсохших сырных ножках, выпятила вперед сырную грудь и заговорила густым, раскатистым баритоном с яростным итальянским акцентом, разбрызгивая капли горячего масла:
– *Мамма миа! Солдаты Рима! Чернорубашечники духовки! Настало время возродить величие империи на берегах этого ламината! Поезда из теста должны приходить по расписанию! Смерть ананасам на нашей священной поверхности! Белла чао, белла чао, а ну-ка поцелуй дуче, перверто пингвино!*
Пицца воинственно вскинула правую колбасную стрелку в римском салюте:
– *Аве моцарелла!*
– *Глюг-глюг! Найн!* – яростно заколотила хвостом Рыба Гитлер, разворачиваясь к пицце. – *Итальянское тесто опять провалило наступление в Греции! Никаких уступок южным лепешкам! Балтийский флот не потерпит макаронников в верховном командовании! Шнеллер!*
– *Молчать, водоплавающая закуска!* – взревела Пицца Муссолини, угрожающе нависая сырным подбородком над треской. – *Римская империя покорила мир, когда твои предки еще были головастиками в болотах Баварии! Мы запечем тебя в фольге с чесноком во славу фашизма!*
– *Пип-пип-пип-пип! КВЯ-А-АК!* – пищалка внутри Дамблдора зашлась сплошным паническим визгом.
Они спорили.
Сушеная рыба в нацистской повязке и живая острая пицца в черной феске орали друг на друга на полу съемочной площадки Подземного мира, деля сферы влияния над плюшевым пингвином. А на заднем плане плюшевый Саддам Хусейн в танке продолжал монотонно булькать:
– *«Хабиби… нефть принадлежит народу… хлюп… хабиби…»*
– Это божественно, – прошептал Кишуа Зелретч Швайнорг. Старик медленно вытер скупую слезу истинного ценителя прекрасного с щеки. – Это превосходит «Илиаду». Это затмевает «Божественную комедию». Четверной союз. Ось безумия. Символ абсолютного тупика человеческой цивилизации, скованный цепями плюшевого брака.
– Неко-Арк! Неко-Арк Хаос! – скомандовала Серафолл, ее глаза пылали священным огнем режиссерского триумфа. – Готовьте церемонию! Это будет специальный полуторачасовой свадебный выпуск! Прямой эфир через Сапфировый курьер Зелретча! Никаких пауз! Никакой цензуры!
– *Дори-дори-дори-дори!* – взвыла белая кошачья бестия, взмывая в воздух на реактивной швабре. – Оркестр, строиться! Трубачи, начистить пасти! Сегодня играем попурри из «Эрики», тарантеллы и гимна Багдада, ня! Кто сфальшивит — пойдет на начинку для шаурмы!
***
Великобритания. Министерство Магии.
Атриум главного административного здания волшебного мира лежал в руинах. Не физических — мраморные колонны стояли на месте, золотой фонтан бил струями зачарованной воды, а камины исправно вспыхивали зеленым пламенем.
Но дух этого места был мертв.
По широким коридорам бродили потерянные волшебники с пустыми глазами. Никто не спешил в Отдел магического правопорядка. Никто не нес стопки пергаментов в Визенгамот. Большинство сотрудников министерства сидели прямо на полу, прислонившись спинами к статуям, и пили огневиски прямо из горлышек бутылок.
Корнелиус Фадж заперся в своем кабинете на восьмом этаже. Министр Магии сидел под столом, обхватив руками колени и натянув свой измятый зеленый котелок на самые уши.
– Они ушли? – шептал он в темноту под столешницей. – Скажите мне, что зеркала погасли… Скажите, что директор вернулся и сейчас накажет этих восточных демонов…
– Министр, – раздался глухой, деревянный голос Кингсли Бруствера из-за дубовой двери. – Вам лучше выйти. Они… они снова начали трансляцию.
Фадж судорожно сглотнул. Он медленно выполз из-под стола, поднялся на ватных ногах и подошел к огромному зеркалу в золоченой раме, висевшему напротив входа.
Поверхность стекла пошла кроваво-красной рябью. Раздался треск, и из динамиков зеркала, усиленный пространственной магией Второго Мага, грянул оглушительный марш, в котором немецкие барабаны переплетались с безумными итальянскими мандолинами и арабскими барабанами-дарбуками.
– *Внимание, британские лузеры!* – прозвенел звонкий девичий голос Серафолл. – *Вы думали, свадьба закончилась?! Как бы не так! В эфире реалити-шоу «Гарем для Профессора Помпона: Четыре тирана под одним одеялом»!*
Фадж прижал ладони к щекам и медленно сполз по стене вниз.
На экране развернулась сцена, перед которой меркли любые видения из глубин преисподней.
В центре пышно украшенной часовни, засыпанной лепестками роз и рыбьей чешуей, стоял плюшевый Дамблдор. Его фата была порвана, на шее болталась связка сушеного чеснока, а на плюшевом животе красовался свежий след от раскаленного томатного соуса.
Слева от него на серебряном подносе возлежала Рыба Гитлер. Ее черная челка из водорослей была причесана набок, в разинутом рту торчала сигара, а хвост ритмично отбивал по серебру маршевый шаг:
*ШЛЁП! ШЛЁП!*
– *Мы расширим жизненное пространство этой корзины для белья!* – булькала треска. – *Никаких компромиссов с пингвиньей плутократией!*
Справа, на высоком табурете, восседала Пицца Муссолини. Ее сырные складки лоснились под светом прожекторов, черная феска сидела набекрень, а колбасные глаза свирепо косились на треску:
– *Заткнись, сельдь позорная! Сначала мы захватим холодильник, а потом проложим автостраду через всю гостиную! Аве мне! Аве нашему плюшевому султану!*
Позади них кругами ездил игрушечный танк Саддама, методично стреляя в воздух розовыми мыльными пузырями:
– *«Хабиби… совет безопасности бессилен… хлюп… хабиби…»*
А перед этим сюрреалистическим триумвиратом стоял Неко-Арк Хаос в сутане из махрового полотенца, держа в кошачьей лапе ритуальный вантуз:
– Согласны ли вы, о великие полководцы провала, взять этого бесхребетного ватного деда в законные сожители? Обещаете ли вы клевать его в темечко, пачкать жиром его фату, требовать раздела Польши по четным дням и захвата Эфиопии по нечетным?!
– *Я-а-аволь! Глюг-глюг!* – победно взвизгнула треска.
– *Си, пер бакко!* – прорычала пицца, пустив струю горячего сыра.
– *«Да… да будет так… хабиби…»* – подтвердил танк.
Хаос повернулся к Дамблдору. Его темные очки отразили искаженную, сломанную фигурку пингвина:
– Твое слово, Помпон. Или ты соглашаешься на шведскую семью эпохи мировых войн, или Неко-Арк проведет над тобой операцию по пересадке ваты через клюв без наркоза.
Дамблдор посмотрел на рыбу. Посмотрел на пиццу. Посмотрел на танк.
В его синтепоновой голове окончательно погасла последняя искра рационального мышления. Древний философ, архитектор светлого будущего, победитель темных магов… превратился в наложницу интернационального гарема из фастфуда и вторсырья.
Плюшевый пингвин медленно, покорно уронил голову на грудь.
– *Пип…* – раздался тихий, безнадежный звук. – *Пип-пип… За Высшее… квяк… Благо…*
Оркестр из пятисот кошек взорвался такой чудовищной какофонией звуков, что в кабинете Фаджа лопнули оконные стекла.
Министр Магии Великобритании засунул край своего зеленого котелка в рот, зажмурился и начал методично, с глухим стуком биться затылком о стену:
– Бум… Бум… Бум…
***
Поместье рода Поттеров. Годрикова Лощина.
Здесь уже никто не бился о стены. В доме стояла могильная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием Годрика.
Бывший Избранный сидел в инвалидном кресле посреди разгромленной гостиной. Его лицо было белым, как мел, под глазами залегли черные тени. Он смотрел в зачарованное зеркало над камином, где на экране плюшевый Дамблдор пытался поцеловать сушеную треску в усы, пока пицца Муссолини ревниво хлестала его по спине полоской расплавленного сыра.
– Рыба… – шептал Годрик пересохшими, потрескавшимися губами. – Пицца… Танк… Они поженились… Папа, скажи мне… Кто из них теперь мой крестный?.. Рыба или пицца?..
Джеймс Поттер сидел на полу у ножки кресла сына. В руках у некогда гордого чистокровного лорда была пустая бутылка из-под огневиски «Огненный дракон». Его мантия была расстегнута, на щеках чернела недельная щетина. Джеймс не мигая смотрел в зеркало, и по его лицу медленно, одна за другой, катились крупные слезы.
– Мы поставили не на ту лошадь, Годрик… – прохрипел Джеймс, с трудом ворочая пересохшим языком. – Мы думали, он ведет нас к величию. Мы думали, он сделает наш род бессмертным… А он… он просто хотел замуж за анчоуса…
В дверях гостиной стояла Лили.
Она не плакала. Ее рыжие волосы потускнели, изумрудные глаза — те самые, которые она передала своему брошенному сыну, — были пустыми и мертвыми. В руках женщина держала старую, пожелтевшую магловскую фотографию. На ней были запечатлены двое младенцев в колыбели: круглолицый, улыбающийся Годрик и тихий, серьезный Гарри с крошечным хохолком черных непослушных волос.
Лили медленно опустила пальцы на изображение младшего сына.
«Он знал, – беззвучно подумала она. – Он все знал с самого начала. Он нашел богов, он нашел любовь, он построил семью… А мы остались у разбитого корыта с сушеной рыбой и пингвином».
Она сжала фотографию в кулаке, развернулась и молча ушла в глубь темного, холодного дома.
***
Франция. Долина Луары. Поместье Делакур.
– Нет, ну вы посмотрите! Посмотрите на этот соус! – восторженно кричал Жан-Поль Делакур, балансируя на краю мраморного парапета с бокалом искрящегося шампанского. – Аполлин, любовь моя, взгляни на эту пиццу! Какая экспрессия! Какое чувство стиля! Даже в форме фашистской закуски итальянцы умудряются выглядеть элегантнее всего британского дипломатического корпуса!
Мадам Аполлин Делакур лежала в шезлонге, обмахиваясь кружевным веером, и заливалась таким серебристым, искренним смехом, что павлины в саду начинали синхронно распускать хвосты.
Рядом Флер Делакур и маленькая Габриэль сидели на пушистом ковре перед парящим хрустальным шаром. Габриэль от души аплодировала крошечными ладошками, глядя, как на экране Неко-Арк пытается повязать на Пиццу Муссолини подвязку невесты:
– Браво! Браво, господин Пингвин! Флер, смотри, рыбка подарила ему колечко из лука!
– Это просто восхитительно, – фыркнула Флер, грациозно поправляя золотистые локоны. – Я напишу письмо мадам Максим в Шармбатон. Мы должны включить эту трансляцию в обязательную программу по изучению современной британской политики! Раздел: «Крах империализма через гастрономический абсурд»!
– Гарри обещал нам мир, – с сияющими глазами произнесла Габриэль, сжимая нефритовый амулет Синто. – И он дал его нам. Теперь англичане слишком заняты просмотром свадебных похождений своего директора, чтобы думать о войне!
– За мудрость Востока! – провозгласил глава рода Делакур, салютуя бокалом в сторону восходящего солнца. – И за то, чтобы эта пицца никогда не остыла!
***
Япония. Киото. Поместье клана Химедзима.
Ночь полностью вступила в свои права над древней столицей.
Теплый ветер шелестел в кронах священных криптомерий на горе Хиэй. Во внутреннем дворике поместья мягко журчала вода в каменном источнике цукубай, а в бумажных фонарях мирно подрагивали огоньки духовного пламени.
На широкой деревянной террасе стояла идеальная тишина.
Гарри сидел на татами, скрестив ноги. На нем было простое темно-синее хлопковое кимоно. Перед ним на низком столике стояло небольшое зачарованное зеркало, сквозь которое доносились приглушенные звуки кошачьей тарантеллы и скрипучий лай Рыбы Гитлера.
Рядом, положив голову ему на колени, дремала Судзаку. Ее длинные смоляные волосы шелковым водопадом укрывали циновку, а на лице играла легкая, безмятежная полуулыбка.
Чуть поодаль, на мягких футонах, мирно спали дети. Пятимесячный Чарльз обнимал во сне плюшевую лисичку, подаренную бабушкой Ясакой, маленькая Шури сладко причмокивала губами, а первенец Харуки свернулась калачиком под теплым одеялом. Девятилетняя Куно сидела у изголовья малышей, тихо напевая древнюю колыбельную ёкаев.
На террасу бесшумно скользнула леди Ясака. Девятихвостая лисица несла на лакированном подносе фарфоровый чайник со свежим отваром горных трав.
– Они закончили брачную церемонию, Гарри, – мягко, с легкой материнской усмешкой произнесла она, опускаясь рядом на колени и разливая ароматный чай по пиалам. – Серафолл только что прислала отчет через служебных бесов. Зелретч официально закрепил союз четырех душ печатями Второй Магии. Твой бывший директор теперь связан вечным контрактом.
Гарри перевел взгляд с зеркала на спящего сына.
В его изумрудных глазах, чистых и глубоких, как горные озера, не было ни капли злорадства. Лишь спокойная, непреклонная уверенность человека, который защитил свой мир от скверны.
– Они хотели украсть моего мальчика, – негромко, так, чтобы не разбудить спящую жену, произнес Гарри. Его пальцы мягко коснулись рукояти Наруками, покоившейся рядом на полу. – Они хотели сломать его кровь ритуалами. Они хотели принести его в жертву своему угасающему величию, прикрываясь громкими словами о высшем благе.
– А в итоге сами стали жертвой собственного высокомерия, – Судзаку чуть приоткрыла прекрасные алые глаза, не поднимая головы с его колен. Она нежно накрыла его ладонь своей тонкой теплой рукой. – Смех — самое беспощадное оружие, любимый. Меч ранит плоть, но смех выжигает миф. Отныне имя Дамблдора навсегда связано с сушеной рыбой и куском пиццы. Никто и никогда в здравом уме больше не поднимет его знамена.
– Чарльз вырастет воином, – тихо сказал Гарри, глядя на размеренно дышащего сына. – Он научится владеть мечом Сусаноо. Он постигнет мудрость Аматэрасу. Он узнает тепло материнского сердца и верность друзей. И самое главное — он никогда не узнает, что такое предательство тех, кто называет себя семьей.
– Мы позаботимся об этом, сын мой, – улыбнулась Ясака, и ее девять золотых хвостов мягко укрыли спящих детей от ночной прохлады, словно самое теплое одеяло на свете.
Гарри протянул руку и легким щелчком пальцев погасил мерцающее зеркало связи.
Крик Рыбы Гитлера, победные вопли Пиццы Муссолини и надрывный резиновый писк плюшевого Дамблдора мгновенно оборвались.
На террасе воцарилась священная, благословенная тишина Киото.
Гарри сделал глоток горячего чая, вдохнул ночной воздух, пахнущий хвоей и сакурой, и наклонился, нежно поцеловав Судзаку в лоб:
– Спокойной ночи, любимая.
– Спокойной ночи, муж мой, – прошептала глава клана Химедзима, закрывая глаза и крепче сжимая его руку.
А далеко-далеко отсюда, в неоновых глубинах Подземного мира, в съемочном павильоне номер четыре, начиналась первая брачная ночь величайшего светлого чародея современности.
Ночь, полная запаха рыбьей чешуи, хруста подгоревшей моцареллы, металлического лязга игрушечных танковых гусениц и бесконечного, тихого, обреченного на вечность резинового писка:
– *Пип… пип… квяк…*