← Назад к обзору

Проект папы 2

Стеклянная колыбель для бога

В тронном зале, вырезанном из самой сути Изнанки, время превратилось в густую, липкую субстанцию. Здесь не было ни секунд, ни веков — только бесконечное «сейчас», окрашенное в цвета запекшейся крови и грозового индиго. Уилл Байерс сидел на своем троне, сплетенном из лоз Истязателя Разума, и смотрел, как Аилла — его дочь, его величайшее творение и его единственный друг — медленно передвигает по доске фигурку, изображавшую Макс Мэйфилд.

– Ты снова пытаешься спасти её, – голос Уилла прозвучал как шорох сухих листьев на кладбище. – Почему, Аилла? Она была лишь тенью, даже когда была жива.

Девочка подняла на него свои абсолютно черные глаза. В их глубине пульсировали те же молнии, что и в небе снаружи.

– Она была сильной, Папа. Бабушка говорит, что она бежала от монстра, даже когда у неё не было ног. Я хочу понять, откуда берется такая сила, если у человека нет доступа к Изнанке.

Уилл наклонился вперед, и его бледное лицо, испещренное едва заметными темными венами, осветилось вспышкой багровой молнии за окном.

– Эта сила называется отчаянием, – отрезал он. – Это предсмертная судорога сознания, которое не хочет принимать неизбежное. Мы освободили их от этого. Теперь им не нужно бежать.

Аилла щелкнула пальцами, и фигурка Макс рассыпалась в серую пыль, которая тут же впиталась в поверхность стола.

– Бабушка плакала сегодня утром, – внезапно сказала девочка. – Она думала, что я не вижу, но я чувствовала её печаль. Она пахнет дождем и старой бумагой. Почему она всё еще может чувствовать это, если мы поделились с ней силой?

Уилл бросил короткий взгляд в сторону темного угла, где в кресле, укрытая тяжелым пледом из меха демогоргана, сидела Зоя. Она казалась спящей, но Уилл знал, что она слушает. Она всегда слушала.

– Потому что она человек, Аилла. Даже с нашей искрой внутри, её разум цепляется за старые привычки. Печаль — это паразит. Она выпивает жизнь, не давая ничего взамен.

– А мы? – Аилла встала и подошла к огромному панорамному окну, за которым простиралось её королевство. – Мы — жизнь? Или мы — то, что осталось после того, как жизнь ушла?

Уилл поднялся вслед за ней. Его движения были неестественно плавными, лишенными земной гравитации. Он подошел к дочери и положил руку ей на плечо. Под его пальцами тонкая ткань её платья казалась холоднее льда.

– Мы — это финал, – прошептал он. – Итог великого эксперимента. Бреннер хотел создать оружие, но он создал богов. Мы — чистое сознание, не ограниченное плотью, страхом или смертью. Посмотри туда.

Он указал на горизонт, где над руинами того, что когда-то было Чикаго, кружили стаи летучих мышей-переростков. Между разрушенными небоскребами, словно гигантские нити паутины, натягивались живые мосты из органики Изнанки. Мир перестраивался. Он становился единым организмом, в котором каждая частица подчинялась воле двоих.

– Там больше нет войн, – продолжал Уилл. – Нет голода. Нет предательства. Демогорганы не едят друг друга, потому что они — это я. И ты. Мы — это всё. Разве это не прекрасно?

– Это пусто, – раздался тихий голос из угла.

Зоя открыла глаза. Её взгляд был ясным и пугающе проницательным. Она медленно поднялась, опираясь на посох, сделанный из позвоночника одного из тех монстров, что когда-то охотились на людей.

– Ты называешь это миром, Уилл, но это всего лишь музей твоих обид. Ты забальзамировал планету, чтобы она больше не могла тебя ранить.

– Молчи, – Уилл не обернулся, но стены зала отозвались угрожающим гулом. – Ты жива только потому, что Аилла дорожит твоими сказками.

– Это не сказки, – Зоя подошла к ним, её шаги гулко отдавались в тишине. – Это правда о том, что значит быть живым. Живое должно меняться, Уилл. Оно должно рождаться, цвести и умирать, чтобы дать место новому. А ты... ты остановил сердцебиение Вселенной.

– Я спас её от боли! – Уилл резко повернулся, и его телекинетическая волна отбросила несколько тяжелых стульев к стенам. – Ты не видела то, что видел я! Ты не была в той лаборатории, ты не чувствовала, как Бреннер выжигает твою личность, превращая тебя в номер! Я сделал так, чтобы номеров больше не было!

– Ты сделал так, чтобы не было имен, – мягко возразила Зоя. Она посмотрела на Аиллу. – Дитя, ты когда-нибудь задумывалась, почему твой отец убил всех своих друзей? Не потому, что они были злыми. А потому, что они напоминали ему о том, кем он был — слабым, испуганным мальчиком, который любил рисовать.

Аилла перевела взгляд с бабушки на отца. В её черных глазах на мгновение отразилось замешательство.

– Папа, это правда? Ты убил Майка, потому что боялся его?

Уилл почувствовал, как внутри него закипает ярость, смешанная с древней, почти забытой горечью. Имя «Майк» ударило его сильнее, чем любая психическая атака Одиннадцатой.

– Я убил его, потому что он не мог существовать в моем мире! – закричал Уилл. – Он бы состарился, он бы страдал, он бы смотрел на меня с ужасом! Я дал ему вечность в своем сознании! Он часть меня! Все они — часть меня!

– Но они не могут ответить тебе, – Зоя покачала головой. – Ты ведешь монолог с самим собой уже вечность. И ты заставляешь Аиллу делать то же самое.

Аилла внезапно протянула руку и коснулась стекла. Там, далеко внизу, один из новых монстров — изящное существо с шестью конечностями и полупрозрачной кожей — остановился и поднял голову к окну.

– Я слышу его, – прошептала Аилла. – Он поет ту песню, бабушка. Про солнце.

– Это не он поет, – Уилл шагнул к ней, пытаясь перехватить её внимание. – Это эхо. Просто остаточный шум в системе.

– Нет, Папа, – Аилла обернулась, и на её лице впервые за долгое время появилось подобие человеческого выражения. – Это не шум. Это... желание. Он хочет увидеть то, о чем поет.

Она закрыла глаза, и вдруг всё пространство замка содрогнулось. Уилл почувствовал, как земля под лабораторией начала вибрировать на частоте, которую он не контролировал. Аилла не просто использовала телекинез — она разрывала саму структуру реальности, которую он так тщательно выстраивал.

– Аилла, остановись! – Уилл протянул руку, пытаясь подавить её волю своей, но её сила была другой. Она была свежее, яростнее и подпитывалась чем-то, что он давно в себе выжег.

– Я хочу увидеть солнце, – сказала она.

В небе над мертвым миром начались изменения. Багровые тучи стали расходиться, разрываемые не черными молниями, а золотистым светом, который пробивался из какого-то иного измерения. Это не было солнце нашего мира — это было воплощение мечты Аиллы о свете.

– Ты разрушишь всё! – Уилл схватил её за плечи. – Изнанка не выносит такого света! Ты убьешь монстров, ты убьешь нас!

– Пусть, – ответила девочка. – Если мы не можем создать ничего, кроме тишины, то, может быть, нам пора закончить игру?

Зоя стояла позади них, и на её лице играла печальная улыбка. Она видела, как свет начинает заливать долину, как демогорганы замирают, глядя на то, чего они никогда не должны были видеть.

– Уилл, посмотри на неё, – позвала Зоя. – Она — это ты. Тот самый мальчик, который хотел рисовать мир в других красках. Ты не смог убить его в себе. Ты просто передал его ей.

Уилл замер. Он смотрел на свою дочь и видел в ней не наследницу пустоты, а маленькое существо, которое отчаянно жаждало чего-то настоящего. Весь его гнев, вся его многовековая ненависть вдруг показались ему бесконечно тяжелым и бесполезным грузом.

– Майк... – прошептал он, и это имя больше не обжигало. Оно принесло с собой запах подвала, звук кубиков для D&D и тепло руки друга.

Свет стал ослепительным. Стены лаборатории начали таять, превращаясь в чистую энергию. Монстры внизу не умирали — они трансформировались, их грубая плоть впитывала золото небес, становясь чем-то новым, невиданным ранее.

Уилл почувствовал, как его собственное тело начинает терять плотность. Он больше не был Королем Пустоты. Он был просто частью этого ослепительного потока.

– Папа, смотри, – Аилла указала на горизонт.

Там, среди руин, начали пробиваться первые ростки. Это не была черная лоза. Это были цветы — странные, светящиеся, но живые. Они росли с невероятной скоростью, покрывая шрамы земли ковром из лепестков.

– Мы не убили мир, Аилла, – Уилл почувствовал, как на его глаза наворачиваются слезы — первые за сотни лет. – Мы просто заставили его заснуть. А теперь ты его разбудила.

– Мы вместе его разбудили, – она взяла его за руку.

Зоя подошла к ним и положила свои руки поверх их рук. В этот момент три поколения боли и силы слились в единый аккорд.

– Что теперь будет? – спросила Аилла, когда свет заполнил всё пространство, стирая границы между Изнанкой и реальностью.

– Теперь начнется настоящая игра, – ответил Уилл. – Но на этот раз мы не будем знать финала.

Свет поглотил их. Лаборатория исчезла, трон рассыпался прахом, и вечная ночь Хоукинса наконец-то закончилась. Над обновленной землей, где пепел превратился в пыльцу, а монстры стали хранителями новой жизни, взошло первое утро.

Они остались там — как духи, как стражи, как вечные странники. Уилл, Аилла и Зоя. Они больше не поглощали души; они стали дыханием этого нового мира. И в шелесте светящихся листьев, в пении новых существ теперь всегда можно было расслышать знакомые голоса — Майка, Одиннадцатой, Дастина. Они не вернулись к жизни в прежнем смысле, но они стали частью великой песни, которую теперь пела сама планета.

Уилл Байерс наконец-то перестал рисовать тени. Он взял в руки свет и начал писать новую историю, в которой больше не было номеров, только имена, звучащие в унисон с ветром.

И в этой бесконечной игре, где каждый ход был созиданием, они жили вечно. Не в холоде и тишине, а в тепле и музыке, которую сами же и создали из пепла своего прошлого. Мрачный конец превратился в ослепительное начало, и тень Отца наконец-то растворилась в сиянии Дочери.