← Назад к обзору

Проект папы 2

Стеклянная колыбель для бога

– Ты чувствуешь, как дрожит воздух, Папа? – Аилла стояла у самого края бездны, там, где когда-то обрывался горизонт привычного мира. Она не оборачивалась, но Уилл видел, как по её тонкой спине пробегает дрожь, похожая на разряд статического электричества.

– Это не воздух, Аилла, – Уилл Байерс подошел к дочери, его шаги были бесшумны, словно он сам состоял из тумана и пепла. – Это остатки старой реальности пытаются сопротивляться. Как предсмертные судороги насекомого, которому оторвали крылья.

Он положил руку ей на плечо. Кожа девочки была ледяной, почти прозрачной, сквозь неё просвечивали вены, пульсирующие тусклым фиолетовым светом. Она была его плотью и его проклятием, единственным существом, способным понять ту бездну, что зияла у него вместо души.

– Бабушка говорит, что раньше небо было голубым, – Аилла подняла голову. Над ними клубились тяжелые, багрово-черные тучи, прорезаемые бесконечными вспышками молний. – Она говорит, что солнце грело кожу. Почему ты не оставил нам кусочек солнца, Папа?

Уилл усмехнулся, и этот звук был сухим, как треск ломающихся костей.

– Потому что солнце ослепляет, дитя моё. Оно заставляет людей верить, что они в безопасности, пока тени за их спинами растут. Я подарил тебе истину. В этом мире нет теней, потому что мы сами стали тьмой.

Он обвел рукой панораму их царства. Внизу, в долине, усеянной костями городов, копошились демогорганы. Они больше не охотились — им не на кого было охотиться. Они просто существовали, как части огромного, ленивого организма, повинуясь каждому вздоху своего Короля. Новые монстры, порожденные холодом и волей Аиллы, скользили между руинами небоскребов, их полупрозрачные тела мерцали в свете молний.

– Пойдем, – тихо сказал Уилл. – Бабушка ждет нас к игре. Она снова нашла те старые деревянные фигурки.

Они переместились мгновенно. Пространство для них больше не было преградой, оно было податливой глиной. В тронном зале, вырезанном из живого камня Изнанки, было тихо. Зоя сидела в кресле, её лицо, изрезанное морщинами, казалось маской древнего божества. Она была единственным человеком, чью душу Уилл не поглотил до конца, оставив ей крохотный островок самосознания — ради Аиллы.

– Ты снова заставляешь её смотреть на руины, Уилл? – Зоя не подняла глаз от шахматной доски. Фигурки на ней были самодельными, грубо выточенными из обломков мебели. – Зачем мучить ребенка тем, что нельзя вернуть?

– Я не мучаю её, – Уилл опустился в кресло напротив. – Я учу её ценить то, что мы построили. Порядок. Тишину. Вечность.

– Тишина — это всего лишь отсутствие крика, – Зоя передвинула пешку. – Ты убил всех, кто мог тебе возразить, и теперь называешь это миром. Майк... Дастин... Макс... Ты ведь слышишь их голоса по ночам, не так ли?

Глаза Уилла вспыхнули яростным багрянцем. Воздух в зале мгновенно похолодал, стены покрылись инеем.

– Их больше нет, Зоя. Есть только мы. И я не слышу ничего, кроме шепота Изнанки.

– Ложь, – женщина наконец подняла взгляд. В её глазах не было страха, только бесконечная, выжигающая жалость. – Ты оставил меня в живых не для Аиллы. Ты оставил меня, чтобы кто-то мог напоминать тебе о том, что ты совершил. Ты боишься забвения больше, чем Бреннер боялся смерти.

Уилл взмахнул рукой, и шахматная доска разлетелась в щепки. Фигурки застыли в воздухе, охваченные невидимой силой, а затем начали медленно плавиться, превращаясь в черную слизь.

– Хватит! – Аилла вскрикнула, и её голос отозвался громом снаружи. – Перестаньте! Вы оба обещали!

Она встала между ними, её маленькие кулачки были сжаты. От неё исходила такая мощь, что даже Уилл почувствовал, как Изнанка внутри него тревожно заворочалась. Она была сильнее его, сильнее Генри, сильнее Одиннадцатой. В ней не было человеческих барьеров, только чистая, первородная энергия.

– Прости, Аилла, – Уилл мгновенно взял себя в руки. Холод отступил, иней на стенах начал таять, превращаясь в липкие капли. – Мы просто... заспорили.

– Вы всегда спорите, – девочка подошла к бабушке и положила голову ей на колени. – Бабушка, расскажи мне еще раз. Про ту вечеринку. Где был Папа, когда он еще не был Папой.

Зоя погладила внучку по волосам, её рука дрожала. Она бросила короткий, полный ненависти и боли взгляд на Уилла.

– Это было очень давно, милая. Твой отец тогда был просто мальчиком, который очень хотел, чтобы его любили. Он танцевал, он смеялся... Он не знал, что внутри него уже растет тень. А твоя мама... Зоя была как лучик света. Она увидела в нем то, что он сам в себе боялся признать.

Уилл отвернулся к окну. Он помнил ту ночь. Помнил запах дешевого парфюма, вкус пунша и то странное, болезненное чувство близости, которое на мгновение заглушило вечный зов Изнанки. Это была ошибка. Слабость, которая привела к рождению Аиллы — самого совершенного существа во вселенной.

– А потом пришел Доктор? – прошептала Аилла.

– Потом пришла тьма, – ответила Зоя. – Доктор Бреннер лишь открыл дверь, которую твой отец не смог удержать закрытой.

– Я закрыл её навсегда, – Уилл заговорил, не оборачиваясь. Его голос был лишен эмоций. – Бреннер думал, что он хозяин. Он думал, что Уилл Байерс — это просто Номер Два. Он ошибался. Я показал ему, что такое настоящая власть.

Он вспомнил последние минуты Бреннера. Как старик умолял, как он захлебывался собственной кровью, пока Уилл медленно, слой за слоем, сдирал его сознание, оставляя только чистую агонию. Это было справедливо. Это было правильно.

– Но ты убил и остальных, – Аилла подняла голову с колен бабушки. – Майка. Ты сказал, что он был твоим лучшим другом. Почему ты убил его, Папа?

Уилл замер. Вопрос дочери ударил его прямо в центр той пустоты, которую он называл сердцем.

– Потому что он не мог пойти со мной, Аилла. Он цеплялся за старый мир. За мораль, за правила, за свет. Он бы никогда не принял то, чем я стал. Я избавил его от необходимости ненавидеть меня.

– Он и так тебя не ненавидел, – тихо сказала Зоя. – Он до последнего звал тебя по имени. Не Номер Два. Уилл. Он верил, что ты там, внутри.

– Его вера была его слабостью! – Уилл резко обернулся, его лицо исказилось от ярости. – Все они были слабыми! Они жили в мире грез, пока настоящая сила ждала своего часа под землей. Я объединил их. Теперь они — часть этого мира. Их атомы в каждой лозе, их страхи в каждой молнии. Они обрели бессмертие, о котором даже не мечтали!

– Бессмертие в аду, – Зоя горько усмехнулась. – Посмотри на себя, Уилл. Ты бог мертвого камня. Ты делишься силой со мной и дочерью только для того, чтобы не сойти с ума от собственного одиночества.

Аилла подошла к отцу и взяла его за руку. Её прикосновение было странным — оно не несло тепла, но в нем была какая-то абсолютная, непоколебимая преданность.

– Я не оставлю тебя, Папа. Мы будем играть вечно. Ты, я и бабушка.

Уилл посмотрел на дочь. В её черных глазах он увидел отражение самого себя — бесконечную пустоту, готовую поглотить всё сущее. Он понял, что Зоя права. Он создал этот мир как колыбель для своего одиночества, и теперь он заперт в нем вместе с теми, кого «спас».

– Да, Аилла. Вечно.

Он взмахнул рукой, и из пола зала начали медленно подниматься новые фигуры. На этот раз они были сделаны не из дерева, а из застывшего света Изнанки. Они были точными копиями его друзей. Майк, Дастин, Лукас, Макс... Одиннадцатая. Они стояли неподвижно, их лица были застывшими масками покоя.

– Смотри, – Уилл указал на фигуры. – Теперь они всегда будут с нами. Мы можем играть ими, мы можем говорить с ними. Они никогда не уйдут. Они никогда не изменятся.

Аилла подошла к фигурке Майка и коснулась её щеки.

– Он красивый, – прошептала она. – Но почему он не улыбается?

– Потому что в совершенстве нет нужды в эмоциях, – ответил Уилл, подходя ближе. – Улыбка — это реакция на мимолетное счастье. А у нас есть нечто большее. У нас есть покой.

Зоя закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Она знала, что этот покой — самая страшная пытка, которую только можно вообразить. Но она была бессильна. Она была лишь зрителем в этом театре теней, последним свидетелем того, как человечество окончательно растворилось в кошмаре одного мальчика.

– Давай начнем игру, Аилла, – Уилл сел на трон, который услужливо подставил под него свои костяные объятия. – Твой ход.

Девочка сосредоточилась. Фигурка Майка медленно поднялась в воздух и передвинулась по невидимой доске.

– Я хочу, чтобы он пошел к Одиннадцатой, – сказала Аилла. – Бабушка говорила, они любили друг друга.

– Любовь — это уязвимость, – Уилл передвинул фигурку Джейн, преграждая путь Майку. – Одиннадцатая выбрала смерть, потому что не смогла вынести правды. Она была слишком похожа на Генри, но у неё не хватило воли стать чем-то большим.

– Она просто хотела быть свободной, – подала голос Зоя, не открывая глаз.

– Свобода — это еще одна ложь Бреннера, – Уилл щелкнул пальцами, и за окном взорвалась серия ослепительных молний. – Настоящая свобода — это когда тебе больше нечего терять. Когда весь мир принадлежит тебе, и тебе не нужно ни перед кем оправдываться.

Они продолжали играть часами, днями, веками. В этом мире концепция времени утратила смысл. Снаружи демогорганы выли на черную луну, летучие мыши чертили в небе кровавые знаки, а Изнанка медленно, но верно переваривала остатки земной коры, превращая планету в один гигантский, пульсирующий орган.

Иногда Аилла открывала порталы в другие измерения, просто чтобы посмотреть на другие миры. Но Уилл всегда заставлял её закрывать их. Он не хотел, чтобы она видела другие варианты реальности. Он хотел, чтобы этот багровый кошмар был для неё единственной правдой.

– Папа, а если там, в других мирах, есть другие мы? – спросила она однажды, когда они стояли на вершине башни лаборатории.

– Нет никаких «других нас», Аилла. Мы уникальны. Мы — вершина эволюции. Всё остальное — лишь неудачные черновики, которые рано или поздно будут стерты.

Он обнял её за плечи, и они вместе смотрели на то, как по земле ползут гигантские тени. В этом мире не было рассветов, не было надежды, не было будущего. Было только бесконечное повторение одного и того же момента триумфа и отчаяния.

Уилл Байерс, Король Изнанки, стоял над прахом человечества и чувствовал, как внутри него ворочается ледяной холод. Он победил. Он убил своего создателя, он уничтожил своих врагов, он превратил своих друзей в вечные игрушки. Но глубоко внутри, там, куда не проникал даже свет Изнанки, он знал: Бреннер всё-таки выиграл. Он создал монстра, который превзошел его самые смелые ожидания.

И теперь этот монстр был обречен вечно играть в шахматы со своими призраками, в мире, где даже смерть перестала быть выходом.

– Твой ход, Папа, – прошептала Аилла, прижимаясь к его боку.

– Мой ход, – эхом отозвался Уилл.

Он передвинул фигурку Бреннера в самый центр доски и сжал кулак. Фигурка превратилась в пыль, которая медленно осела на липкий пол. Это была единственная победа, которую он мог одерживать снова и снова, бесконечно, в своей стеклянной колыбели для бога.

Над миром снова вспыхнули молнии, освещая багровым светом три фигуры на вершине башни — старицу, мужчину и ребенка. Последних обитателей планеты, ставшей памятником одному разбитому сердцу. И тишина, наступившая после грома, была такой абсолютной, что в ней можно было услышать, как плачут сами камни. Но Уилл Байерс больше не слушал. Он смотрел в пустоту, и пустота смотрела на него, узнавая в нем своего истинного хозяина.