← Назад к обзору

Прошлое, пришедшее в настоящее

Шепот на краю пропасти

– Я надела его на то же запястье, – тихо закончила Наоми, не отрывая взгляда от тусклого блеска металла. – Просто застегнула рядом со своим. Кенчин кричал, что я схожу с ума, что это предательство памяти, что ты втоптал нас всех в грязь. А я смотрела на него и думала: если я сниму этот металл, то признаю, что все те годы были ложью. Что дружба, за которую мы все готовы были лечь в сырую землю, была просто дурацким детским бредом.

Она провела большим пальцем по сглаженной царапине на звене с буквой «М».

– Я не хотела верить, что ты стер нас так легко. Словно перевернул исписанную страницу и выкинул тетрадь в мусорный бак.

Майки молчал.

Его пальцы, лежащие на грубом шерстяном пледе, мелко подрагивали. Он смотрел на браслеты так, словно они были раскалены добела и выжигали ему сетчатку глаз. Человек, чье имя заставляло токийских чиновников бледнеть при закрытых дверях кабинетов, сейчас казался до прозрачности хрупким. Выбеленные волосы, мокрые от холодного пота, прилипли к бледным вискам, подчеркивая страшную, нездоровую худобу его лица.

– Я никогда не стирал вас, Нао, – его голос упал до еле различимого шелеста. В нем не было привычного командного тона главы синдиката — лишь выжженная, пустая боль. – Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел вас всех. Живых. Смеющихся. Кенчина с его дурацкими поучениями. Кейске, вечно лезущего в драку с оскалом дикого зверя. Тебя, вечно вытаскивающую бинты из рюкзака и ругающую нас на чем свет стоит...

Он судорожно, со свистом вдохнул, и его правая рука непроизвольно метнулась к перевязанному боку, где под слоями марли пульсировала рваная рана от пули наемников «Ликориса».

– Но этот чертов холод... Черный импульс. Он не давал мне покоя. Он рос внутри с каждым годом, как раковая опухоль. После того, как не стало Шиничиро, после Эммы... я понял, что сломался окончательно. Если бы я остался рядом, этот импульс сожрал бы и вас. Я бы уничтожил всё, к чему прикасался.

– И поэтому ты решил окружить себя теми, кого не жалко уничтожить? – Наоми вскинула на него разноцветный взгляд. Ее серебряный глаз блеснул жестко, словно полированная сталь скальпеля. – Санзу? Братья Хайтани? Изана? Ты думал, что в преисподней тебе будет проще дышать?

– Изана понимает тьму, – ответил Майки, глядя куда-то в пространство за ее плечом. – Он живет в ней так же давно, как и я. Мы с ним... две половины одной сломанной монеты. Ему не нужно притворяться хорошим. Ему не нужно врать себе. В «Бонтене» нет места надежде. Там всё предельно просто: ты либо хищник, либо падаль. И пока я стою во главе этой стаи, они не трогают тех, кто остался на свету.

– Какая благородная ложь, Манджиро, – горько усмехнулась Наоми. Она поднялась с кресла, подошла к капельнице, проверила скорость падения капель в пластиковой колбе и осторожно коснулась тыльной стороной ладони его лба.

Кожа горела. Лихорадка нарастала, несмотря на ударную дозу антибиотиков. Организм, истощенный годами бессонницы, стресса и дрянной еды, с трудом боролся с инфекцией от порохового ожога.

– Ты правда веришь, что твоя грязь не долетает до них? – продолжала она, открывая ампулу с жаропонижающим и набирая прозрачную жидкость в шприц. – Ты видел сегодня Баджи? Ты видел его глаза? Он живет в страхе каждый божий день. Он вздрагивает от полицейских сирен за окном, потому что боится услышать в новостях, что Сано Манджиро застрелен при задержании или разорван конкурентами. Кен чинит мотоциклы до кровавых мозолей, пытаясь заглушить грохот в ушах. А Такемичи...

При упоминании Ханагаки веки Майки болезненно дрогнули.

– Не говори о нем, – глухо попросил он. – Пожалуйста, Нао. Не надо.

– Почему? Больно? – Наоми выпустила каплю воздуха из иглы, щелкнув ногтем по пластиковому корпусу шприца. – Такемичи положил свою жизнь на то, чтобы вытащить тебя из петли. Он спас всех. Он совершил невозможное. Но он смотрит на пустой стул во главе стола и понимает, что проиграл главную битву. Потому что ты сам, добровольно, шагнул с обрыва.

Она аккуратно ввела иглу в резиновый порт катетера на его предплечье. Майки не шелохнулся, лишь зубы сжались с тихим скрежетом.

– Я не просил его спасать меня, – прошептал Манджиро, глядя, как прозрачное лекарство уходит в его кровь. – Я просил его об одном: оставить меня в покое. Позволить мне утонуть.

– Ну так тони где-нибудь в другом месте, – внезапно вспылила Наоми, и ее левая рука, державшая шприц, болезненно отозвалась тупой вспышкой в старом шраме. – Какого черта ты приполз ко мне?! Почему из всего многомиллионного Токио твои ноги привели тебя именно на мой порог, а не к чертовым докам Изаны или в пентхаус Санзу?! Ответь мне, Непобедимый Майки!

Шприц со стуком полетел в эмалированный лоток. Наоми нависла над ним, тяжело дыша. Ее короткие каштановые волосы с белыми прямями растрепались, маска невозмутимого врача поликлиники Аоки окончательно треснула, обнажая женщину, чье сердце разрывалось от гнева, жалости и застарелой любви к человеку, ставшему чудовищем.

Майки медленно поднял голову.

В полумраке комнаты его черные глаза казались колодцами, в которых не осталось дна. Но в этот миг, лишенный защитной шелухи своего криминального трона, он выглядел так беспомощно, что у Наоми защемило в груди.

– Потому что ты единственная, кто не стал бы меня спасать ради прошлого, – тихо произнес он. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. – Кенчин попытался бы вернуть меня силой. Кейске сломал бы мне ребра, пытаясь выбить из меня эту дурь. Такемичи заплакал бы и начал строить очередной безумный план... А ты... ты просто зашила бы меня, как зашивала разбитые коленки в тринадцать лет.

Он криво, по-детски усмехнулся пересохшими губами.

– Я знал, что ты будешь ругаться. Знал, что будешь целиться в меня из пистолета. Но я знал, что твои руки не дрогнут, Нао. Ты слишком любишь жизнь, даже такую паршивую, как моя.

– Ненавижу тебя, – выдохнула Наоми, опускаясь на колени рядом с его лежанкой и пряча лицо в ладонях. Ее плечи мелко задрожали, но слез не было — только сухой, надсадный всхлип, застрявший в горле. – Как же я тебя ненавижу, Манджиро...

Холодные, костлявые пальцы Майки неловко, несмело легли на ее макушку. Он погладил ее по волосам — жест настолько старый, настолько забытый, что Наоми на секунду показалось, будто комната растворилась, а за окном снова шумит жаркий август две тысячи пятого года, пахнет бензином от мопедов и сладкой соевой пастой из лавки у святилища.

– Я знаю, Нао, – тихо сказал он. – Я тоже себя ненавижу.

***

Они просидели в тишине больше часа.

Лихорадочный жар у Майки постепенно начал спадать: жаропонижающее сделало свое дело. Его дыхание стало ровным, тяжелым, он провалился в глубокий, целительный сон, из которого его не могли выдернуть даже ноющие швы.

Наоми осторожно убрала его руку со своей головы, поднялась на затекшие ноги и подошла к раковине в кухне. Ледяная вода обожгла лицо, смывая липкое оцепенение бессонной ночи. В зеркале над мойкой отразилась женщина с темными кругами под глазами. Ее серебряный правый глаз казался почти прозрачным в тусклом утреннем свете, левый сине-фиолетовый — глубоким и мрачным.

«Ты теряешь контроль, Такаяма», – мысленно осадила она себя, вытирая лицо грубым вафельным полотенцем. «Ты позволяешь призракам диктовать условия. Если Коичи узнает...»

Мысль оборвалась на полуслове.

В кармане ее домашних брюк резко завибрировал личный мобильный телефон.

Наоми вытащила трубку, взглянула на дисплей. «Аоки Киёми».

Она медленно выдохнула, настраивая голос на привычную волну спокойного профессионализма, и провела пальцем по экрану.

– Слушаю, Киёми.

– Нао, ты где застряла? – голос младшей сестры Баджи в трубке звучал резко, на заднем плане отчетливо слышался привычный шум поликлиники: треньканье селектора, спешные шаги каталок и чей-то приглушенный стон. – Через двадцать минут обход в стационаре. Ясуо уже дважды спрашивал, где его ведущий терапевт. Он сейчас начнет сверять табели, ты же знаешь моего мужа, у него пунктик на трудовой дисциплине.

– Киёми, прости, – ровно ответила Наоми, опираясь бедром о кухонную столешницу. – У меня ночью разболелась рука. Старый рубец воспалился, пальцы почти не слушаются. Я приняла обезболивающее и отключилась. Передай Ясуо, что я возьму отгул на сегодня.

В трубке повисла короткая, подозрительная пауза.

Киёми была врачом-травматологом высочайшего класса и знала анатомию травмы Наоми до последнего миллиметра — именно она помогала собирать раздробленные нервы левой кисти Наоми после того памятного «инцидента» с собаками в доме клана Игараши.

– Твоя рука не воспалялась последние три года, Наоми, – произнесла Киёми, и в ее голосе пропала дежурная деловитость, сменившись тяжелым, давящим вниманием сестры Баджи. – Кейске нет дома. Он уехал ни свет ни заря, даже не поцеловал Кацуми перед садиком. Манами на нервах, ходит из угла в угол. А сейчас звонишь ты и врешь мне прямо в ухо.

Наоми прикрыла глаза, чувствуя, как виски стягивает железным обручем. Скрыть что-либо от семьи Баджи было почти невозможно: в них текла одна и та же дикая, звериная кровь, чующая неладное за километры.

– Киёми, пожалуйста. Не дави на меня.

– Что происходит в твоем районе, Нао? – шепотом, но с пугающей четкостью спросила Киёми. – К нам только что привезли двоих из Синдзюку. Огнестрелы. Пацаны из местной шпаны, но на куртках у них шевроны «Ликориса». Полиция оцепила третий этаж. Ясуо пытается замять дело, чтобы не портить репутацию клиники, но копы говорят, что ночью был расстрелян конвой «Бонтена». Говорят, верхушка синдиката понесла потери.

– Меня это не касается, – отрезала Наоми.

– Наоми Такаяма, если мой полоумный братец влез в эту мясорубку... – в голосе Киёми зазвенела неприкрытая ярость.

– Кейске в безопасности, – перебила ее Наоми, понизив тон почти до шепота. – Он с Фумихико. Они едут к вам домой. Проверь через полчаса, они должны быть на месте. Кейске не пострадал, Киёми. Клянусь тебе здоровьем Кацуми.

На том конце провода послышался тяжелый, прерывистый выдох облегчения.

– Ладно, – глухо отозвалась Аоки. – Я прикрою тебя перед Ясуо. Скажу, что отправила тебя на закупку препаратов на центральный склад. Но ты... будь осторожна, Нао. Люди шепчутся, что Игараши Коичи поднял всех своих псов. Он ищет кого-то конкретного. И этот кто-то истекает кровью в твоем секторе.

– Спасибо, Киёми. Я на связи.

Наоми сбросила вызов, сжав телефон в руке так, что побелели костяшки.

«Ищет кого-то конкретного».

Разумеется. Коичи не стал бы устраивать бойню средь бела дня ради рядовых боевиков Бонтена. Ему нужна была голова Сано Манджиро. Трофей, который сделал бы его безоговорочным королем теневого мира всей восточной Японии. И ради этого трофея сводный брат Наоми без колебаний перешагнет через любые трупы.

Она подошла к окну, осторожно сдвинула край тяжелой портьеры на миллиметр.

Серая «тойота» на перекрестке всё еще стояла на месте.

Но теперь она была не одна.

К противоположному тротуару медленно подкатил черный тонированный минивэн без номерных знаков. Из него вышли двое мужчин в неприметных серых ветровках и темных бейсболках. Один из них держал в руках планшет, второй нервно оглядывал фасады домов, прижимая к уху рацию.

Они не просто патрулировали. Они сужали кольцо.

Метод прочесывания, принятый в штурмовых группах ее отца: квартал за кварталом, дом за домом, опрос консьержей, проверка запасных выходов, поиск кровавых следов в мусорных баках. Через двадцать, максимум тридцать минут эти люди поднимутся на второй этаж ее дома.

Наоми резко развернулась и пошла в гостиную.

***

Майки спал чутко, как загнанный зверь: едва половица скрипнула под ее ногой, его черные глаза распахнулись. В них уже не было той лихорадочной мути, что утром — сознание вернулось, острое, холодное и предельно собранное.

– Нам нужно уходить? – спросил он без предисловий, безошибочно прочитав тревогу в ее походке.

– Уходить тебе не на чем, Сано, – Наоми подошла к нему, быстро перекрыла зажим на капельнице и плавным движением вытащила иглу из его вены, прижав спиртовой шарик. – Ты потерял литр крови, у тебя пробит бок, а на улице стоят люди Коичи. Они начали зачистку жилого сектора.

Майки приподнялся, опираясь на локоть. Боль заставила его стиснуть челюсти, но он даже не поморщился.

– Где телефон?

– В кухне на тумбочке, – Наоми помогла ему сесть, поддерживая за здоровое плечо. – Ты собираешься звонить своим псам? Если Санзу притащит сюда штурмовую бригаду Бонтена, здесь начнется третья мировая.

– Санзу не станет стрелять по мирным, если я прикажу, – холодно бросил Майки, поднимаясь на ноги.

Его качнуло. Центр тяжести сместился, ноги подогнулись, словно были сделаны из ваты. Наоми едва успела перехватить его поперек груди, впечатав свое плечо в его худое тело. От него пахло антисептиком, мужским потом и застарелым запахом дорогого табака, въевшимся в кожу за долгие годы.

– Сядь, идиот! – прошипела она ему прямо в ухо, силой опуская обратно на диван. – Санзу Харучиё — невменяемый фанатик на колесах! Он сотрет этот квартал с лица земли вместе с тобой и со мной, лишь бы доказать свою преданность!

Майки тяжело дышал, уткнувшись лбом в ее плечо. Его пальцы судорожно вцепились в ткань ее серой водолазки.

– Нао... они убьют тебя, если найдут меня здесь. Ты понимаешь это? Твой брат не пощадит даже родную кровь.

– Коичи мне не брат, я повторяю это в последний раз, – ее голос звучал жестко, но она не отстранялась, позволяя ему опереться на себя, чувствуя, как его сердце колотится о ребра с перебоями, загнанно и неровно. – И он не посмеет тронуть меня, пока не будет уверен, что я представляю угрозу. Он слишком самонадеян. Для него мы с Фумихико — просто мусор, сбежавший из семейного особняка. Безобидные неудачники.

Она подняла его лицо за подбородок. Их глаза встретились: серебро и фиолет против бездонной черной тьмы.

– Ты ляжешь обратно. Я спрячу тебя в кладовой под лестницей — там двойная фальшстена, которую сделал отец, когда мы еще были детьми. Она звукоизолирована. Даже если они зайдут с собаками...

Наоми запнулась.

Слово «собаки» застряло в ее горле колючей костью. Внутренности мгновенно скрутило спазмом, к горлу подкатила тошнота.

Майки почувствовал, как ее тело окаменело.

– Наоми? – его голос смягчился, сквозь лед синдиката снова проглянул тот мальчишка, который когда-то дрался с бродячими псами на пустыре, чтобы защитить ее. – У них есть собаки?

– Я... я не знаю, – ее дыхание сбилось, стало поверхностным. Пальцы левой руки судорожно сжались в кулак, ногти впились в рубец на ладони до белизны. – Коичи... он всегда использовал доберманов. Отец держал питомник. Ты же помнишь.

– Помню, – тихо ответил Майки.

Он медленно перехватил ее сведенную судорогой левую руку, осторожно разжал ее сведенные пальцы и накрыл своей ладонью старый шрам. Браслеты с буквами «Н» и «М» глухо звякнули, соприкоснувшись.

– Дыши, Нао. Смотри на меня.

Она заставила себя посмотреть в его черные глаза. В них больше не было холода Бонтена — в них была та самая абсолютная, несокрушимая уверенность, которая когда-то заставляла сотни подростков идти за ним в огонь.

– Ни одна собака не коснется тебя, пока я дышу, – произнес Манджиро. – Даже если мне придется голыми руками свернуть шею каждой из них. Ты слышишь меня?

Наоми сделала глубокий, прерывистый вдох. Паника, накатившая ледяной волной, медленно отступила, разбившись о его голос. Это было безумием: раненый, едва стоящий на ногах преступник обещал защиту опытному врачу, умеющему стрелять без промаха. Но в его словах была такая древняя, первобытная сила, что страх растворился.

– Слышу, – выдохнула она, выпрямляя спину. – Вставай. Нам нужно убрать простыни и следы крови до того, как они поднимутся на этаж.

***

Через десять минут квартира преобразилась.

Окровавленные бинты, ампулы и стойка капельницы исчезли в тайнике за массивным платяным шкафом в спальне. Туда же, в узкое пространство между фальшивой перегородкой и несущей стеной, Наоми уложила Майки. Она оставила ему заряженный пистолет отца, бутылку воды и упаковку гемостатических салфеток на случай, если швы снова разойдутся.

– Сиди тихо, – бросила она перед тем, как задвинуть панель. – Чтобы ни происходило снаружи — не вмешивайся. Если начнется стрельба, уходи через чердачный люк в потолке кладовой. Он выходит на пожарную лестницу соседнего дома.

Майки сидел на полу, прислонившись спиной к бетонной стене тайника, сжимая в руке черное вороненое оружие.

– Если они тронут тебя, Наоми, я убью их всех, – спокойно, словно констатируя прогноз погоды, ответил он.

Панель встала на место с глухим щелчком, скрытая за длинными рядами висящих пальто и плащей.

Наоми вышла в коридор.

Она накинула поверх водолазки свой рабочий белый медицинский халат — чистый, накрахмаленный, со стетоскопом в кармане. Натянула тонкие резиновые перчатки, взяла в руки швабру и ведро с мыльной водой, в которую щедро плеснула хлорки, перебивая любые посторонние запахи.

Едва тряпка коснулась пола прихожей, на лестничной клетке раздались тяжелые, размеренные шаги.

Не один человек. Двое. Обувь на жесткой подошве, бесшумная поступь людей, привыкших передвигаться с оружием в руках.

Собачьего лая не было. Наоми мысленно вознесла короткую молитву неизвестным богам: поисковых псов с ними не было. Коичи торопился, он задействовал обычные штурмовые двойки, а не кинологов.

Удар в дверь был коротким, властным. Три четких стука костяшками пальцев по дереву.

Наоми не стала медлить. Она резко распахнула дверь, держа швабру наперевес и нахмурив брови в выражении крайнего профессионального раздражения.

На пороге стояли двое.

Оба молодые, лет по двадцать пять, коротко стриженные, с пустыми, наглыми глазами. У обоих под расстегнутыми серыми ветровками отчетливо угадывались контуры скрытых наплечных кобур. На шее у более высокого темнела татуировка красного паучьего цветка — ликориса.

– Вы чего тут барабаните? – резко, звонким голосом начала Наоми, окидывая их уничтожающим взглядом снизу вверх. – У меня дезинфекция перед операционным днем, а вы грязь с лестницы несете! Кто такие?

Боевики на мгновение опешили. Они явно ожидали увидеть испуганную домохозяйку, дрожащего старика или затаившегося бандита с автоматом наготове, но никак не миниатюрную женщину-врача в перчатках, пахнущую хлоркой так, что слезились глаза.

– Полиция Синдзюку, проверка документов, – нагло соврал высокий, делая шаг вперед и пытаясь заглянуть ей за спину. – В районе совершен побег опасного преступника. Мы осматриваем все квартиры.

– Полиция? – Наоми саркастически прищурила правый серебряный глаз, а ее левый фиолетовый сузился до опасной щелочки. – Без формы? Без жетонов? И с пистолетами системы «Глок-19» под мышкой, которые в муниципальной полиции Токио отродясь не выдавали?

Высокий нахмурился, его рука непроизвольно дернулась к разрезу куртки. Второй боевик напрягся, переглянувшись с напарником.

– Женщина, не умничай. Отойди от двери, мы зайдем и глянем.

– А ты попробуй перешагнуть этот порог, щенок, – тихо, с пугающим спокойствием произнесла Наоми.

Она не повышала голоса, но в ее тоне прорезалась такая ледяная, породистая жестокость, что оба бандита замерли. Это была манера речи высших кругов якудза — тех, кто отдавал приказы о казнях за чашкой утреннего чая.

– Ты хоть знаешь, чья это квартира? – Наоми сделала полшага вперед, сокращая дистанцию, и ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица высокого. – Передай Игараши Коичи, что его сводная сестра не нуждается в услугах его цепных псов. И если ты, кусок идиота, испачкаешь мне линолеум, я лично позвоню вашему главе и спрошу, с каких пор шестерки «Ликориса» смеют открывать пасть в доме Такаямы.

Имя главы банды подействовало как удар хлыста.

Высокий побледнел. Его зрачки сузились, взгляд метнулся к ее лицу, зафиксировав разноцветные глаза — серебряный и сине-фиолетовый. Знаменитая метка сбежавшей ветви клана Игараши. В криминальном мире Синдзюку ходили слухи, что у Коичи есть близнецы-родственники, которых тот запретил трогать под страхом мучительной смерти — не из любви, а из болезненной семейной гордости.

– Вы... госпожа Такаяма? – голос бандита заметно потерял былую спесь.

– Пошел вон, – холодно отчеканила Наоми, не мигая. – Ты и твой дружок. Если через минуту ваша серая «тойота» не уберется с перекрестка, я наберу личный номер Коичи. И поверь мне, мальчик, тебе не понравится то, что он с тобой сделает за срыв операции.

Второй боевик нервно дернул напарника за рукав.

– Уходим, Рё. Это она. Старший предупреждал, что в этом квадрате ее дом. Пошли.

Высокий сглотнул, медленно отступил на ступеньку назад, опустив руки по швам.

– Прошу прощения за беспокойство, госпожа. Мы... ошиблись адресом.

– Проваливайте, – бросила Наоми и с грохотом захлопнула дверь прямо перед их носами.

Она повернула замок на два оборота, накинула цепочку и прислонилась лбом к холодному дереву филенки.

Ее колени подогнулись. Сердце колотилось в горле, как бешеная птица, во рту пересохло. Блеф сработал. Сработал лишь потому, что пехота Коичи до смерти боялась своего непредсказуемого босса. Если бы на их месте оказался кто-то из ветеранов старого клана отца — ее бы просто застрелили на месте и перевернули квартиру вверх дном.

Она простояла так пару минут, слушая, как спешные шаги удаляются вниз по лестнице, а затем на улице взревел двигатель серой «тойоты», с визгом покрышек срывающейся с места.

Ушли. На время.

Наоми медленно прошла в спальню, отодвинула платяной шкаф и нажала на скрытую пружину панели.

Дверца тайника распахнулась.

Майки сидел на том же месте, держа пистолет двумя руками, направленный точно в центр проема. Его палец лежал на спусковом крючке с миллиметровым зазором. Увидев Наоми, он плавно выдохнул и опустил оружие.

– Ты сумасшедшая, – хрипло произнес он, и в его взгляде смешались шок и восхищение. – Ты вышла к боевикам со шваброй и наорала на них.

– Это лучше, чем устраивать перестрелку в жилом доме, – Наоми протянула ему руку, помогая подняться. – Они поверили. Но это ненадолго. Коичи не дурак. К вечеру он сопоставит маршрут твоего побега с адресом моей квартиры и поймет, что его псы упустили добычу. Тебе нельзя здесь оставаться.

– Знаю, – Майки тяжело поднялся на ноги, опираясь на ее плечо. Его лицо снова побелело от боли, но на губах играла странная, решительная улыбка. – Пора звонить семье.

– Какой семье? – нахмурилась Наоми. – «Бонтену»?

Майки посмотрел на нее снизу вверх. Его черные глаза блеснули тем самым светом, который она помнила тринадцать лет назад на ступеньках святилища Мусаси.

– Настоящей семье, Нао. Той, которую я предал.

***

Сумерки снова опускались на Токио, смывая дневную суету грязными сине-фиолетовыми красками. Дождь, затихший днем, начал накрапывать снова — мелкий, липкий, осенний.

В подвале старой автомастерской Рюгуджи Кена, расположенной на самой окраине Сибуи, горела единственная тусклая лампа под жестяным абажуром. Воздух здесь пах машинным маслом, бензином, старым железом и крепким табаком.

Вокруг массивного верстака стояли четверо.

Дракен сидел на перевернутом деревянном ящике, опустив голову. Его огромные ладони, покрытые въевшейся сажей и мозолями, сжимали тяжелый разводной ключ так сильно, что металл скрипел. На его виске темнела татуировка дракона — брат-близнец той, что была выбита на шее беглеца.

Рядом стоял Кейске Баджи. Он уже переоделся в чистые темные джинсы и кожаную куртку, но его глаза оставались красными от бессонницы и дикого напряжения. Фумихико сидел на капоте разобранного мотоцикла, нервно крутя в пальцах незажженную сигарету.

И, наконец, у входа в мастерскую, прислонившись спиной к закрытым жалюзи, стоял Ханагаки Такемичи.

Такемичи не плакал. Времена, когда он заливал слезами любые трудности, остались в далеком прошлом. Сейчас его лицо казалось высеченным из камня, под глазами залегли глубокие синяки, а во взгляде читалась такая нечеловеческая, выстраданная решимость, от которой становилось не по себе даже Баджи.

Дверь мастерской тихо скрипнула.

В помещение вошла Наоми.

Она была одета в длинный темный плащ, капюшон скрывал каштановые волосы с белыми прядями. Следом за ней, опираясь на ее плечо и тяжело волоча правую ногу, перешагнул порог человек в черном пальто не по размеру.

В мастерской воцарилась такая мертвая тишина, что стало слышно, как за стеной капает вода из ржавой трубы.

Дракен медленно поднял голову.

Его взгляд наткнулся на фигуру Майки. Разводной ключ с глухим, чудовищным грохотом выпал из его пальцев, ударившись о бетонный пол. Кен поднялся во весь свой огромный рост. Его широкая грудь тяжело вздымалась, желваки на челюстях ходили ходуном.

– Майки... – сорвалось с губ Такемичи. Это был не крик — выдох раненого зверя.

Манджиро остановился посреди мастерской, отпустив плечо Наоми.

Он стоял один. Бледный, шатающийся, с зашитым боком, из-под бинтов которого сочилась сукровица, с выбеленными волосами и темными кругами под глазами. Лидер синдиката «Бонтен», гроза преступного Токио.

Но перед ними стоял не босс мафии.

Перед ними стоял мальчишка, который когда-то вел их за собой по залитым солнцем улицам.

Майки медленно поднял правую руку. В его ладони что-то тускло блеснуло в свете висячей лампы.

Он подошел к Дракену. Каждый шаг давался ему с адской мукой, но он не отвел взгляда от глаз своего старого заместителя. Остановившись в шаге от Кена, Майки разжал пальцы.

На его ладони лежал металлический браслет. Тот самый, парный, который Наоми вернула ему полчаса назад перед выходом из квартиры, сняв со своего запястья. Буква «М» на звене слабо мерцала под светом лампы.

– Я вернулся, Кенчин, – тихо, без единой нотки высокомерия произнес Майки.

Дракен смотрел на него сверху вниз. В его глазах стояли слезы — крупные, злые, горькие мужские слезы, которые он не мог сдержать. Его огромная рука метнулась вперед, схватив Майки за воротник пальто, притянув к себе.

Все замерли. Баджи сделал полушаг вперед, готовый вмешаться, но Наоми положила руку ему на грудь, тихо качнув головой.

Дракен замахнулся кулаком. Мышцы на его руке натянулись, как канаты. Удар такой силы мог проломить череп взрослому бойцу.

Майки даже не моргнул. Он просто смотрел на Кена, готовый принять любую расплату.

Кулак Дракена пролетел в миллиметре от его щеки и с сокрушительной силой врезался в кирпичную стену за спиной Сано. Штукатурка брызнула во все стороны