← Назад к обзору

прости меня если сможешь

Стеклянные осколки милосердия

Утро в поместье Кимов всегда начиналось с тишины, которая звенела в ушах, словно предвестник бури. Чонгук лежал на боку, свернувшись калачиком, и рассматривал свои ладони. После вчерашнего визита гостей Тэхен был в особенно скверном расположении духа. Его не устроило то, как Чонгук опустил глаза, когда один из партнеров альфы отвесил сальный комплимент. Тэхену казалось, что в этом жесте было слишком много строптивости, а не смирения.

Результатом стали багровые следы на шее и ноющая боль в плече, которое Тэхен вывернул слишком сильно, прижимая омегу к холодной стене коридора.

Чонгук попытался подняться, но резкая боль в боку заставила его охнуть и снова упасть на подушки. Он осторожно приподнял край своей шелковой футболки. На бледной, почти прозрачной коже расцветала огромная гематома — след от тяжелого ботинка альфы, который «случайно» задел его, когда Чонгук замешкался, собирая осколки разбитого Тэхеном стакана.

– Нужно что-то сделать... – прошептал он сам себе.

Его голос звучал хрипло и чуждо. Чонгук уже почти разучился говорить. В этом доме слова были опаснее пуль. Но боль становилась невыносимой; каждый вдох отдавался в легких колючим жаром. Он знал, что если Тэхен увидит его слабость вечером, это разозлит его еще больше. Альфа ненавидел «порченый товар», даже если сам был причиной поломки.

Дождавшись, когда тяжелые шаги мужа стихнут в конце коридора — Тэхен уходил в свой кабинет для утренних докладов, — Чонгук накинул халат и, пошатываясь, вышел из комнаты.

Он знал, что в подсобных помещениях, где работали слуги, всегда была аптечка. Старшая служанка, госпожа Пак, иногда смотрела на него с такой невыносимой жалостью, что Чонгуку хотелось расплакаться прямо у ее ног. Но он держался. Доброта в этом доме была запретным плодом, а жалость — смертным приговором.

Он нашел ее в прачечной. Женщина раскладывала белоснежное белье, и пар от утюгов создавал вокруг нее густое облако.

– Госпожа Пак... – Чонгук замер в дверях, прижимая руку к больному боку.

Женщина вздрогнула и обернулась. Увидев бледное лицо омеги и его дрожащие губы, она побледнела сама.

– Господин Чонгук? Что вы здесь делаете? Вам нельзя сюда спускаться, если хозяин узнает...

– Пожалуйста, – перебил ее он, едва сдерживая слезы. – У вас есть какая-нибудь мазь? От ушибов. Или что-то, что снимет отек. Я почти не могу дышать.

Госпожа Пак воровато оглянулась на дверь. Ее сердце обливалось кровью, глядя на этого ребенка, которого жизнь забросила в логово зверя. Она быстро подошла к шкафчику и достала небольшую металлическую баночку с резким запахом трав.

– Возьмите, деточка. Только спрячьте получше. Наносите тонким слоем, когда он не видит. И ради всего святого, возвращайтесь в комнату. Если Ким Тэхен застанет вас за попрошайничеством...

– Я не попрошайничаю, – тихо ответил Чонгук, сжимая баночку в кулаке. – Я просто хочу дожить до завтра.

Он не успел договорить.

Дверь прачечной распахнулась с таким грохотом, что, казалось, штукатурка посыпалась с потолка. В проеме стоял Тэхен. Его фигура заслоняла свет, отбрасывая длинную, уродливую тень на кафельный пол. В руке он сжимал кожаный стек — он только что вернулся с конюшен.

Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух стал тяжелым, пропитанным феромонами ярости. Запах сандала, который обычно был благородным, сейчас душил, превращаясь в запах хищника, почуявшего добычу.

– Выйди, – процедил Тэхен, не глядя на служанку.

Госпожа Пак, дрожа всем телом, поклонилась и буквально выскользнула из комнаты, не смея поднять глаз на Чонгука. Она знала: любая попытка заступиться только подпишет омеге приговор.

Чонгук остался один. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке проклятую мазь, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Тэхен медленно, почти лениво, подошел к нему. Каждый его шаг отдавался в ушах Чонгука ударом колокола.

– Что это у тебя в руке? – голос Тэхена был пугающе спокойным. Это был тот самый штиль, который предшествует разрушительному цунами.

– Это... просто мазь, господин Ким, – Чонгук попытался спрятать руку за спину, но было поздно.

Тэхен молниеносно перехватил его запястье. Его пальцы сжались на тонкой кости с такой силой, что Чонгук вскрикнул, и баночка с грохотом упала на пол, откатившись к стене.

– Мазь от ушибов? – Тэхен наклонил голову набок, его глаза потемнели, становясь почти черными. – Значит, ты жалуешься слугам? Ты выставляешь меня монстром перед персоналом?

– Нет! Я просто... мне было больно, – всхлипнул Чонгук, пытаясь вырваться. – Мне трудно дышать, я хотел лишь немного облегчить...

– Тебе больно? – Тэхен усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. – Ты еще не знаешь, что такое настоящая боль, щенок. Я дал тебе кров, я защитил тебя от тех, кто разорвал бы тебя на куски в первый же день. А ты отплатил мне тем, что пошел скулить к прислуге?

– Пожалуйста, Тэхен-ши... я не хотел...

– Я запретил тебе говорить! – взревел альфа.

Он наотмашь ударил Чонгука по лицу. Омега не удержался и упал, ударившись затылком о край массивного деревянного стола для глажки. В глазах на мгновение потемнело, но Тэхен не собирался останавливаться. Он схватил Чонгука за ворот халата и рывком поднял на ноги, только для того, чтобы снова толкнуть его — на этот раз в сторону металлических стеллажей.

Чонгук закричал, когда его спина встретилась с острым углом полки. Боль от старого ушиба смешалась с новой, острой и пронзительной.

– Ты думал, что твоя доброта и эти невинные глазки позволят тебе нарушать мои правила? – Тэхен навис над ним, тяжело дыша. Он сорвал с пояса стек. – Я научу тебя ценить то, что я для тебя делаю. Я научу тебя безмолвию.

Первый удар пришелся по бедрам. Чонгук взвизгнул, сворачиваясь в клубок на полу. Тонкая ткань халата не защищала от жгучей боли.

– Пожалуйста! Хватит! Простите меня! – умолял он, захлебываясь слезами.

– Простить? – Тэхен нанес еще один удар, на этот раз по спине. – В моем словаре нет этого слова. Ты — моя собственность. И если вещь ломается, ее либо чинят силой, либо выбрасывают.

Удары посыпались один за другим. Тэхен действовал методично, с холодным расчетом, словно он не избивал своего мужа, а наказывал непослушное животное. Чонгук перестал кричать. Его голос сорвался, превратившись в хриплые стоны. Он уткнулся лицом в ладони, пытаясь защитить голову, пока весь мир вокруг него рассыпался на куски боли и темноты.

Перед глазами поплыли красные и золотые пятна. Он чувствовал, как что-то теплое течет по его виску — должно быть, рана от стола все-таки открылась. Каждый новый удар отзывался в теле электрическим разрядом, который постепенно выжигал сознание.

– Ты будешь... идеальным... – доносился до него сквозь пелену голос Тэхена. – Ты будешь тихим. Ты будешь благодарен.

Чонгук почувствовал, как его снова схватили за волосы и заставили поднять лицо. Он увидел перед собой искаженное яростью лицо Тэхена, но оно казалось ему теперь далеким, словно он смотрел на него через толщу воды.

– Больше никогда... – прохрипел Тэхен, занося руку для последнего удара. – Никогда не смей просить у кого-то помощи. Твой бог и твой палач здесь — только я.

Чонгук хотел что-то ответить, хотел сказать, что он ненавидит этот мир и эту «защиту», но силы окончательно покинули его. Последнее, что он запомнил, — это холодный кафельный пол под щекой и баночку с мазью, которая лежала совсем рядом, насмешливо поблескивая в свете ламп.

Свет померк. Наступила тишина, о которой он так мечтал, но эта тишина пахла кровью и железом.

Тэхен стоял над неподвижным телом омеги, тяжело переводя дыхание. Стек выпал из его руки, глухо стукнув о пол. Ярость, которая секунду назад застилала ему глаза красной пеленой, начала медленно отступать, оставляя после себя странную, липкую пустоту.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Чонгук лежал в неестественной позе, его бледная кожа была покрыта багровыми полосами, а из раны на голове медленно вытекала струйка крови, пачкая белоснежный халат. Он казался таким маленьким в этой огромной, холодной прачечной. Почти прозрачным.

Тэхен сделал шаг назад. В его груди что-то шевельнулось — что-то, что он похоронил много лет назад в окопах и на полях деловых сражений. Это не была жалость, нет. Он не мог позволить себе жалость. Это был страх. Впервые в жизни Ким Тэхен испугался того, что он сделал.

– Чонгук? – позвал он, и его голос прозвучал неожиданно слабо.

Омега не шевельнулся.

Тэхен опустился на колени рядом с ним, протягивая руку к шее. Его пальцы, привыкшие убивать, теперь судорожно искали пульс. На мгновение ему показалось, что сердца нет, что он наконец-то сломал свою «вещь» окончательно. Но затем под подушечками пальцев едва заметно, слабо и неровно, толкнулась жизнь.

– Черт... – выдохнул он.

Он подхватил обмякшее тело на руки. Чонгук был пугающе легким, почти невесомым. Его голова безвольно откинулась на плечо альфы, и Тэхен почувствовал на своей коже тепло его крови.

Он выбежал из прачечной, игнорируя испуганные взгляды слуг, которые замерли в коридоре.

– Врача! – закричал он так, что стены поместья содрогнулись. – Живо врача в мою спальню! Если он умрет, я вырежу вас всех!

Тэхен нес его по длинным коридорам, мимо картин и трофеев, и впервые за долгое время он не чувствовал себя победителем. Он смотрел на закрытые веки Чонгука, на его длинные ресницы, которые всё еще подрагивали от пережитого шока, и в его голове набатом стучали слова омеги: «Я просто хотел дожить до завтра».

Он уложил его на свою огромную кровать, которая теперь казалась алтарем для жертвоприношения. Слуги суетились вокруг, принося воду, бинты и лекарства. Тэхен не отходил ни на шаг, отталкивая любого, кто пытался увести его в сторону.

Когда приехал личный врач семьи Ким, пожилой бета с усталыми глазами, он долго осматривал Чонгука, качая головой.

– Господин Ким, у него сотрясение мозга, трещина в двух ребрах и множественные гематомы, – сказал врач, заканчивая перевязку. – Но самое страшное не это. У него нервное истощение. Его организм просто отказался бороться. Он впал в шоковую кому.

– Он очнется? – Тэхен стоял у окна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

– Я не знаю. Это зависит от него. Иногда омеги в таком возрасте... они просто не хотят возвращаться туда, где им причиняют боль.

Врач ушел, оставив в комнате тяжелый запах медикаментов. Тэхен подошел к кровати и сел на край. Он смотрел на бледное лицо Чонгука, которое теперь казалось почти святым в своем безмолвии.

На тумбочке лежала та самая баночка с мазью. Ее подобрал кто-то из слуг и принес сюда. Тэхен взял ее в руки, открыл крышку. Запах трав заполнил его легкие.

Этот ребенок просто хотел, чтобы ему не было больно. Это была такая простая, такая человеческая просьба. А он, великий и ужасный Ким Тэхен, ответил на нее так, как умел — насилием.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцем по щеке Чонгука, там, где начинался след от удара.

– Ты сказал, что даже в камне бывают трещины, – прошептал Тэхен, вспоминая слова, которые он подслушал в первую ночь. – Похоже, ты нашел мою, маленький дурак. Но цена за это оказалась слишком высокой.

Чонгук не ответил. Он лежал неподвижно, запертый в своем собственном мире, где не было Ким Тэхена, не было боли и не было правил. И впервые в жизни Тэхен почувствовал, что его власть — это всего лишь иллюзия. Он мог владеть телом этого омеги, мог сломать его кости, но он не мог заставить его сердце биться ради него.

За окном начиналась гроза. Первая молния разрезала небо, осветив комнату резким, мертвенным светом. Тэхен продолжал сидеть в темноте, сжимая в руке баночку с мазью, и ждал. Он не знал, чего именно — того, что Чонгук откроет глаза и посмотрит на него с прежней добротой, или того, что это безмолвие станет вечным наказанием за его собственную жестокость.

В эту ночь в поместье Ким Тэхена тишина перестала быть законом. Она стала приговором.