← Назад к обзору

прости меня если сможешь

Стеклянные осколки памяти

В спальне Ким Тэхена время окончательно остановилось. Запах смерти, который, казалось, уже начал пропитывать тяжелые бархатные шторы, внезапно сменился чем-то иным. Тэхен, всё еще сжимавший холодную ладонь Чонгука, замер. Его сердце, израненное и ожесточенное, пропустило удар, когда он почувствовал под своими пальцами едва уловимый трепет.

Это не было судоргой. Это не было рефлексом, о котором предупреждал врач. Это было осознанное, слабое движение — кончики пальцев омеги едва заметно царапнули простыню.

– Чонгук? – голос Тэхена прозвучал как надтреснутый колокол.

Он подался вперед, почти касаясь лицом бледной щеки мальчика. Мониторы, до этого выдававшие ровную, безнадежную линию, вдруг ожили. Ритмичный писк участился, становясь всё громче, заполняя комнату хаотичной музыкой жизни.

– Доктора! – Тэхен вскочил, опрокинув стул. – Он дышит! Он двигается! Сюда, живо!

Двери распахнулись, в комнату ворвался медицинский персонал. Тэхена грубо оттеснили в сторону, но он не сопротивлялся. Он стоял у стены, вцепившись пальцами в дверной косяк, и смотрел, как над телом Чонгука совершается чудо. Омега сделал глубокий, судорожный вдох, его грудная клетка резко поднялась, а веки затрепетали.

– Невероятно... – шептал доктор Мин, проверяя реакцию зрачков. – Это за гранью медицины. Пульс стабилизируется. Он возвращается.

Тэхен закрыл глаза, и по его лицу скатилась единственная слеза, которую он позволил себе за долгие годы. Он обещал отпустить его. Он обещал дать ему свободу, если тот выживет. Но теперь, видя, как жизнь возвращается в это хрупкое тело, альфа чувствовал, как внутри него снова просыпается собственнический инстинкт — жадный, первобытный, но теперь приправленный горьким раскаянием.

Прошло несколько часов, прежде чем Чонгук окончательно открыл глаза. Тэхен сидел в кресле напротив кровати, не смея подойти ближе. Он боялся, что первый же взгляд омеги будет полон того самого леденящего ужаса, который он сам в него вселил.

Чонгук медленно обвел комнату взглядом. Его глаза, обычно ясные и добрые, сейчас казались затуманенными, словно подернутыми молочной дымкой. Он долго смотрел на лепнину потолка, затем на капельницу, и, наконец, его взгляд остановился на Тэхене.

Альфа задержал дыхание. Он приготовился к крику, к слезам, к тому, что Чонгук сожмется в комок, пытаясь защититься. Но омега просто смотрел. Долго. Изучающе. Без тени узнавания.

– Кто вы? – голос Чонгука был тихим, едва различимым шелестом, но для Тэхена он прозвучал как раскат грома.

Тэхен замер. Он медленно поднялся с кресла и сделал шаг к кровати, внимательно следя за реакцией мальчика.

– Чонгук... ты не узнаешь меня? – Тэхен присел на край матраса, протягивая руку, но вовремя остановился, заметив, как омега слегка нахмурился.

– Чонгук... – повторил мальчик, словно пробуя имя на вкус. – Это моё имя?

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Доктор Мин, стоявший у изножья, быстро подошел к пациенту.

– Дитя, ты помнишь, где ты находишься? – мягко спросил врач. – Помнишь, что произошло до того, как ты уснул?

Чонгук покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, почти безжизненным в своей чистоте.

– Я ничего не помню. Никаких лиц, никаких мест. В голове... только белый шум. Словно я только что родился, но в теле взрослого.

Тэхен почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. С одной стороны, это было спасением — Чонгук забыл боль, забыл удары, забыл ту ночь в прачечной. Он забыл монстра, который стоял перед ним. Но с другой стороны... он забыл и самого Тэхена. Вся их история, какой бы кровавой она ни была, стерлась, оставив чистый лист.

– Вы... – Чонгук перевел взгляд на Тэхена, и в его глазах промелькнуло любопытство. – Вы кажетесь мне знакомым. Но это странное чувство. Словно я видел вас в каком-то очень страшном сне, от которого остался только запах.

– Какой запах? – быстро спросил Тэхен, подавляя дрожь в голосе.

– Сандал, – прошептал Чонгук. – И сталь. Очень много холодной стали.

Тэхен сглотнул ком в горле. Он посмотрел на доктора Мина, и тот кивнул, подтверждая худшие опасения.

– Ретроградная амнезия, – констатировал врач. – Шок, травма головы и психологический блок. Мозг просто вытеснил всё, что причиняло боль. Возможно, это временно. А возможно... он никогда не вспомнит свою прошлую жизнь.

– Это к лучшему, – сорвалось с губ Тэхена прежде, чем он успел подумать.

Он посмотрел на Чонгука. Перед ним сидел тот самый добрый омега, которого ему выдали замуж, но теперь в его глазах не было страха. Была только чистота и беззащитность.

– Я твой муж, – произнес Тэхен, и это слово показалось ему тяжелым, как гранитная плита. – Меня зовут Ким Тэхен.

Чонгук вздрогнул. Слово «муж» вызвало у него странную реакцию — он невольно прижал руки к груди, словно защищаясь.

– Муж? – переспросил он. – Но я... я чувствую себя таким маленьким рядом с вами. Сколько мне лет?

– Тебе шестнадцать, – ответил Тэхен. – Мы поженились совсем недавно.

Чонгук опустил голову, рассматривая свои тонкие пальцы.

– Если мы мужья... значит, я должен вас любить? – он поднял на Тэхена свои огромные глаза, и в них была такая невинная искренность, что у альфы перехватило дыхание. – Но почему тогда моё сердце так сильно колотится, когда вы подходите ближе? Это от любви или от чего-то другого?

Тэхен не нашел в себе сил ответить правду. Он не мог сказать: «Твоё сердце колотится, потому что я ломал тебя». Он не мог разрушить этот хрупкий мир, который возник на руинах памяти Чонгука.

– Ты просто еще не оправился от болезни, – Тэхен всё же решился и накрыл ладонь омеги своей рукой. На этот раз Чонгук не отстранился, лишь с любопытством наблюдал за тем, как его маленькая рука исчезает в огромной ладони альфы. – Тебе нужно много отдыхать.

– Господин Ким... – начал Чонгук, но Тэхен перебил его.

– Просто Тэхен. Пожалуйста.

– Тэхен... – повторил омега, и его голос прозвучал так нежно, что у альфы защемило в груди. – Скажите, я был хорошим омегой? Я делал вас счастливым?

Тэхен замер. Этот вопрос был острее любого ножа. Он вспомнил слезы Чонгука, его мольбы о пощаде, его попытку найти мазь у служанки. Было ли в их браке хоть мгновение счастья? Нет. Была только власть одного и страдание другого.

– Ты был слишком хорошим для этого мира, – ответил Тэхен, глядя в сторону. – Слишком добрым. А я... я не всегда умел это ценить.

Чонгук слабо улыбнулся.

– Значит, теперь мы можем начать сначала? Доктор говорит, что я чист, как снег. Если я забуду всё плохое, что я мог сделать... или что вы могли сделать... мы станем счастливыми?

Тэхен посмотрел на него. В этом ребенке, несмотря на потерю памяти, всё еще жила та самая неистребимая вера в свет, которая так раздражала альфу раньше. Но теперь эта вера была его единственным шансом на искупление.

– Да, – твердо произнес Тэхен. – Мы начнем сначала. Я обещаю тебе, Чонгук. В этом доме больше не будет стали. Только сандал и... и те цветы, которые ты любишь.

– Розы? – вдруг спросил Чонгук, и его глаза на мгновение вспыхнули. – Я почему-то думаю, что люблю белые розы.

– Я прикажу засадить ими весь сад, – пообещал альфа.

В последующие дни поместье Кимов преобразилось. Жестокий и беспощадный Ким Тэхен словно исчез, уступив место молчаливому, внимательному покровителю. Он запретил слугам упоминать о прошлом, запретил говорить о травмах Чонгука. Для всего мира омега просто долго болел лихорадкой.

Чонгук восстанавливался быстро. Он заново учился ходить, заново знакомился с предметами в комнате. Он часто сидел в саду, подставив лицо солнцу, и Тэхен наблюдал за ним из окна кабинета, боясь нарушить эту идиллию.

Однако тень прошлого не покидала Тэхена. Каждый раз, когда Чонгук случайно вздрагивал от громкого звука или когда он видел на теле омеги заживающие следы своих «уроков», альфу прошибал холодный пот. Он понимал, что живет на пороховой бочке. Одно воспоминание, один случайный образ — и этот хрупкий замок из лжи рухнет, погребая их обоих.

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Чонгук зашел в кабинет Тэхена. Он был одет в легкую светлую рубашку, и его волосы, ставшие немного длиннее, мягко обрамляли лицо.

– Тэхен, я нашел это в ящике комода, – Чонгук протянул альфе маленькую металлическую баночку. Ту самую, с мазью. – От нее пахнет травами. Зачем она мне?

Тэхен почувствовал, как сердце пропустило удар. Он медленно взял баночку из рук омеги.

– Это... просто лекарство, – ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Тебе оно больше не нужно.

– Но когда я взял её в руки, мне стало очень холодно, – Чонгук обнял себя за плечи. – И в голове промелькнула картинка. Темная комната, много пара... и чьи-то очень злые глаза. Тэхен, почему мне кажется, что я кого-то очень сильно боялся?

Тэхен встал из-за стола и подошел к нему. Он осторожно взял Чонгука за плечи, чувствуя, как тот напрягся.

– Тебе нечего бояться здесь, – прошептал он, заглядывая в глаза омеги. – Я рядом. Я никогда не позволю никому причинить тебе боль.

– Даже вам? – вдруг спросил Чонгук.

Этот вопрос повис в воздухе, как оголенный провод. Чонгук смотрел на него так, словно его подсознание уже знало ответ, но разум отчаянно цеплялся за иллюзию.

– Особенно мне, – выдохнул Тэхен.

Он притянул Чонгука к себе, заключая в объятия. Омега на мгновение замер, его тело было жестким, как натянутая струна, но постепенно он начал расслабляться. Он уткнулся носом в шею Тэхена, вдыхая его запах.

– Твой запах... он всё еще пугает меня, – признался Чонгук. – Но в то же время... он единственный, который дает мне чувство, что я существую. Это странно, да?

– Это жизнь, Чонгук-а, – Тэхен погладил его по волосам. – Она часто бывает странной.

В ту ночь Тэхен долго не мог уснуть. Он лежал рядом с Чонгуком, слушая его мерное дыхание. Омега спал спокойно, его рука покоилась на груди альфы. Тэхен понимал, что он совершает еще одно преступление — он крадет у Чонгука его право на правду. Он строит их отношения на фундаменте из амнезии.

Но глядя на умиротворенное лицо мальчика, на отсутствие слез и синяков под глазами, Тэхен убеждал себя, что эта ложь — самое доброе, что он когда-либо делал.

– Если ты когда-нибудь вспомнишь... – прошептал он в темноту. – Я сам вложу в твою руку оружие, чтобы ты мог отомстить. Но пока ты спишь... позволь мне быть тем мужем, которого ты заслуживаешь.

Чонгук во сне что-то пробормотал и прижался ближе. В этом безмолвии поместья, окруженного высокими заборами, началась новая глава. Глава, где безжалостный альфа пытался искупить грехи перед омегой, который забыл, как его убивали.

За окном шелестели белые розы, которые Тэхен приказал высадить на следующее же утро после пробуждения Чонгука. Они цвели пышно и красиво, скрывая под своими лепестками острые шипы — точно так же, как новая реальность Кима скрывала под собой кровавое прошлое.

Утром Чонгук проснулся первым. Он долго наблюдал за спящим Тэхеном. Лицо альфы во сне казалось менее суровым, почти уязвимым. Чонгук протянул руку и осторожно коснулся шрама на скуле мужчины.

– Кто же ты на самом деле, Ким Тэхен? – тихо спросил он у тишины.

В глубине его сознания, за толстой стеной белого шума, вдруг всплыл образ: те же самые руки, что сейчас так нежно обнимают его, сжимают его шею. Но образ был настолько мимолетным, что Чонгук просто тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Наверное, это просто остатки кошмара, – решил он.

Он встал, подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался аромат роз и свежего ветра. Чонгук улыбнулся. Он не помнил вчерашнего дня, он не знал своего прошлого, но сегодня... сегодня солнце светило только для него.

А в кабинете Тэхена, в запертом сейфе, лежала та самая баночка с мазью и разорванная шелковая рубашка, испятнанная кровью. Свидетельства того, что память — это не то, что можно просто стереть. Это то, что всегда ждет своего часа, чтобы вернуться и потребовать долги.

Тэхен открыл глаза и увидел Чонгука у окна. Мальчик выглядел как ангел в лучах утреннего света.

– Доброе утро, – сказал Тэхен, садясь на кровати.

– Доброе утро, Тэхен-ши, – отозвался Чонгук, оборачиваясь. – Знаете, мне кажется, я начинаю вспоминать.

Сердце Тэхена оборвалось и упало в бездну.

– Что именно? – его голос был едва слышен.

– Я вспоминаю, как сильно я хотел увидеть эти розы, – улыбнулся Чонгук. – Спасибо, что исполнили мою мечту.

Тэхен выдохнул. Еще один день был выигран у правды. Еще один день он мог называть этого омегу своим, не видя в его глазах отражения собственного уродства.

Но где-то в глубине сада, под корнями самых красивых роз, всё еще тлели угли той ненависти, которую не смогла погасить даже потеря памяти. И оба они знали — глубоко внутри, на уровне инстинктов — что тишина в этом доме никогда не была признаком мира. Она была лишь затишьем перед самой страшной бурей в их жизни.