← Назад к обзору

прости меня если сможешь

Пепел на языке

Ночь не принесла покоя. Она пришла как палач, медленно и неотвратимо, сдирая с сознания Чонгука защитную пелену забвения. Это началось в три часа утра — время, когда тени в поместье становятся особенно длинными и хищными. Сначала это были лишь вспышки: холодный свет лампы, отражающийся в начищенном стекле, запах дешевого табака, смешанный с ароматом сандала, и невыносимый, давящий страх, от которого сводило челюсть.

А потом плотину прорвало.

Воспоминания хлынули ледяным потоком, заставляя Чонгука содрогаться под тяжелым шелковым одеялом. Он вспомнил всё. Каждое слово, каждый удар, каждое унижение. Он вспомнил, как его отец, пряча глаза, передавал документы на опеку Ким Тэхену. Вспомнил первую брачную ночь, когда его тело перестало принадлежать ему, превратившись в поле боя для чужих амбиций и похоти. Вспомнил ту злосчастную мазь и прачечную, где пар от утюгов мешался с запахом его собственной крови.

Чонгук лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал человек, которого он последние дни считал своим спасителем. Тот, кто приносил ему цветы и читал сказки, был тем же самым монстром, который методично ломал его кости и волю. Эта двойственность вызывала тошноту. Чонгуку хотелось закричать, вскочить и бежать прочь из этого дома, но его тело сковал первобытный ужас. Он знал: если он пошевелится, если Тэхен проснется и увидит в его глазах проблеск сознания, сказка закончится. Снова начнется ад.

Он смотрел в потолок, и слезы, горячие и горькие, бесшумно стекали в подушку. Каждое ласковое прикосновение Тэхена за последние недели теперь казалось изощренным издевательством, насмешкой над его беззащитностью. «Начнем сначала», — говорил он. Но как можно начать сначала, когда фундамент залит кровью?

Когда первые лучи солнца коснулись тяжелых штор, Чонгук уже не был тем невинным ребенком, который проснулся вчера. В его груди вместо сердца теперь лежал холодный, острый осколок льда. Он научился главному уроку в этом доме: тишина — это единственная броня.

Тэхен зашевелился. Чонгук мгновенно закрыл глаза, имитируя глубокий сон, хотя каждая клеточка его организма кричала о необходимости бежать. Он чувствовал, как матрас прогибается под весом альфы, как тяжелая рука ложится на его плечо. Раньше это прикосновение дарило тепло. Теперь оно жгло, как раскаленное клеймо.

– Доброе утро, малыш, – голос Тэхена был низким и хриплым от сна. В нем слышалась нежность, от которой Чонгука затрясло изнутри.

Омега не ответил. Он медленно открыл глаза, но не посмотрел на мужа. Его взгляд был прикован к стене, пустой и безжизненный.

– Чонгук-и? Ты проснулся? – Тэхен приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. – Как ты себя чувствуешь сегодня? Тебе что-нибудь приснилось?

Чонгук продолжал молчать. Он чувствовал, как внутри него нарастает паника. Если он заговорит, его голос выдаст его. Дрожь в интонации, ненависть, плещущаяся на дне зрачков — Тэхен слишком опытный хищник, он всё поймет. Поэтому Чонгук выбрал безмолвие. Он просто смотрел в одну точку, словно превратившись в каменное изваяние.

Тэхен нахмурился. Он протянул руку, желая убрать прядь волос со лба омеги, но Чонгук непроизвольно вздрогнул. Это было едва заметное движение, мимолетное сокращение мышц, но для Ким Тэхена оно прозвучало как оглушительный взрыв.

Рука альфы замерла в воздухе.

– Почему ты молчишь? – Тэхен сел на кровати, и его аура мгновенно изменилась. Нежность начала испаряться, уступая место тяжелой, давящей настороженности. – Чонгук, посмотри на меня.

Омега медленно перевел взгляд на мужа. В этом взгляде не было ни любви, ни преданности, ни того детского любопытства, которое согревало Тэхена последние дни. Там была бездна. Глубокая, черная бездна осознания и застарелой боли.

Тэхен замер, вглядываясь в эти глаза. Он искал в них ту привычную чистоту, за которую цеплялся как за последний шанс на искупление, но находил лишь отражение собственного уродства. Воздух в комнате стал густым, как смола.

– Ты вспомнил, – это не был вопрос. Тэхен произнес это как смертный приговор, тихо и обреченно.

Чонгук не кивнул. Он просто продолжал смотреть, и в этом молчании было больше обвинения, чем в любой самой громкой истерике. Он вспомнил всё: и как Тэхен смеялся над его добротой, и как называл его вещью, и как ломал его пальцы, когда Чонгук пытался закрыться от ударов.

Тэхен резко встал с кровати и отошел к окну. Он стоял спиной к Чонгуку, и его широкие плечи казались неестественно напряженными. В комнате воцарилась тишина, в которой слышно было только прерывистое дыхание омеги.

– Значит, сказка закончилась, – Тэхен горько усмехнулся, не оборачиваясь. – Я надеялся, что у нас будет еще немного времени. Хотя бы несколько дней, чтобы ты мог запомнить меня другим.

Чонгук сжал одеяло так сильно, что костяшки побелели. Ему хотелось крикнуть: «Каким другим?! Тем, кто лгал мне, пользуясь моей беспомощностью? Тем, кто играл в любовь на могиле моей памяти?» Но он не произнес ни звука. Его горло словно заросло колючей проволокой.

– Скажи что-нибудь! – Тэхен резко обернулся. Его лицо снова превратилось в ту самую маску, которую Чонгук видел в своих кошмарах. Глаза потемнели, челюсти плотно сжались. – Кричи на меня! Ударь меня! Плюнь мне в лицо! Но не молчи так, словно я уже убил тебя.

Чонгук медленно сел на кровати. Он обхватил свои колени руками, становясь маленьким и хрупким, но в его позе больше не было покорности. Была лишь глухая, непробиваемая стена.

– Ты ведь помнишь прачечную? – Тэхен сделал шаг к кровати, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и боли. – Помнишь, как я стоял над тобой? Ты ведь тогда хотел, чтобы я сдох, верно? Так почему ты сейчас молчишь? Где твоя хваленая доброта, Чонгук? Где твои слова о том, что в камне бывают трещины?

Омега вздрогнул при упоминании своих слов, но остался непоколебим. Он понял: Тэхену нужна его реакция. Альфе нужно, чтобы Чонгук признал его власть, пусть даже через ненависть. Но Чонгук больше не собирался давать ему ничего. Ни любви, ни ненависти. Только пустоту.

– Ты думаешь, что твоё молчание спасет тебя? – Тэхен подошел вплотную и схватил Чонгука за подбородок, заставляя поднять голову.

Хватка была крепкой, почти болезненной, но Чонгук не отвел взгляда. Он смотрел прямо в глаза монстру, и в его зрачках Тэхен увидел то, чего боялся больше всего — полное, абсолютное отсутствие страха. Когда человеку нечего терять, когда его душа уже выжжена дотла, страх исчезает.

– Я могу вернуть всё назад, – прошипел Тэхен, и его феромоны сандала стали едкими, подавляющими. – Я могу снова запереть тебя. Могу сделать так, что ты будешь молить о том, чтобы снова всё забыть. Ты этого хочешь?

Чонгук лишь слегка приоткрыл рот, но вместо слов из его груди вырвался только тихий, рваный выдох, похожий на шелест сухих листьев. Он смотрел на Тэхена с такой пронзительной жалостью, что альфа отпрянул, словно от удара током.

– Не смей, – прорычал Тэхен. – Не смей меня жалеть. Я — Ким Тэхен. Я владею этим городом, я владею тобой! Ты — моя законная собственность, купленная за золото твоего никчемного отца!

Тэхен начал метаться по комнате, сметая вещи с комода. Ваза с теми самыми белыми розами, которые он так бережно приносил каждое утро, разлетелась вдребезги. Вода потекла по дорогому паркету, а нежные лепестки смешались с осколками стекла и грязью.

– Посмотри на это! – Тэхен указал на обломки. – Вот твоя реальность, Чонгук! Всё это время я пытался собрать осколки, которые сам же и разбил. Я думал, что если я буду добрым, если я буду заботиться о тебе, то шрамы исчезнут. Но они не исчезают, верно? Они просто прячутся под кожей, чтобы в один момент вскрыться и отравить всё вокруг!

Чонгук медленно опустил ноги на пол. Его ступни коснулись холодного дерева. Он встал, пошатываясь, и сделал шаг к Тэхену. Альфа замер, ожидая чего угодно — удара, объятия, проклятия.

Омега подошел к нему почти вплотную. Он был намного ниже, слабее, но в этот момент он казался выше всех гор мира. Чонгук поднял руку и медленно, кончиками пальцев, коснулся шрама на скуле Тэхена. Того самого шрама, который он гладил утром, думая, что это след героического прошлого.

Тэхен затаил дыхание. Его сердце колотилось о ребра, как безумное.

– Уходи, – это было первое слово, которое произнес Чонгук. Его голос был лишен эмоций, он был плоским и холодным, как лед на озере.

Тэхен зажмурился. Одно слово разрушило всё, что он строил этот месяц.

– Что? – переспросил он, хотя прекрасно слышал.

– Уходи, – повторил Чонгук, убирая руку. – Ты не сможешь вылечить то, что убил. Ты не сможешь любить того, кого считаешь вещью. Ты просто боишься одиночества, Ким Тэхен. Ты боишься, что без моей боли ты перестанешь чувствовать себя живым.

– Это неправда! – Тэхен схватил его за плечи и встряхнул. – Я люблю тебя! Я понял это только тогда, когда ты лежал при смерти! Я готов на всё...

– Тогда уйди, – Чонгук высвободился из его хватки. – Твоя любовь пахнет пеплом и кровью. Мне не нужна такая любовь. Мне не нужен ты.

Тэхен смотрел на него, и в его глазах медленно угасал последний огонек надежды. Он видел перед собой не того милого мальчика, которого можно было приручить лаской или сломать силой. Перед ним стоял человек, который прошел через ад и вернулся обратно, оставив там свою способность доверять.

– Ты думаешь, я отпущу тебя? – Тэхен сделал шаг назад, и его лицо снова застыло в жестокой маске. – После всего, что я сделал? После того, как я почти поверил в то, что могу быть другим? Нет, Чонгук. Ты останешься здесь. В этой золотой клетке. Ты будешь моей тенью, моим молчаливым укором, но ты никогда не покинешь этот дом.

Чонгук ничего не ответил. Он просто повернулся и пошел к окну, глядя на сад, который теперь казался ему кладбищем.

– Я буду молчать, – произнес он, не оборачиваясь. – Ты хотел тишины в этом доме? Ты её получишь. Я больше никогда не заговорю с тобой. Ты будешь жить в гробу, который сам для нас построил.

– Чонгук! – Тэхен бросился к нему, желая обнять, удержать, но омега лишь слегка повел плечом, и альфа замер.

Между ними теперь лежала не просто потеря памяти. Между ними лежала пропасть, которую невозможно было перепрыгнуть. Тэхен понял, что он действительно совершил самое страшное преступление: он дал Чонгуку надежду, а потом сам же её и уничтожил, позволив ему вспомнить правду.

– Ужин будет подан в семь, – Тэхен выпрямился, стараясь вернуть себе остатки достоинства. Его голос был сухим и официальным. – Ты наденешь то, что я прикажу. И ты будешь сидеть за столом.

Чонгук не ответил. Он стоял у окна, и его фигура в лучах солнца казалась почти прозрачной.

Тэхен вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Оказавшись в пустом коридоре, он прислонился лбом к холодной стене и закричал — без звука, одними губами. Он чувствовал, как его собственная жестокость, которую он так долго лелеял, теперь пожирает его самого изнутри.

А в комнате Чонгук опустился на пол прямо среди осколков вазы. Он взял один из лепестков белой розы, испачканный в грязной воде, и прижал его к губам.

– Доброту не ценят, – прошептал он в пустоту. – Но тишину... тишину они боятся больше всего.

Вечер пришел быстро. Поместье погрузилось в сумерки, и слуги зажгли тяжелые бронзовые канделябры. Воздух был пропитан ожиданием чего-то неизбежного.

Когда Чонгук спустился в столовую, он выглядел безупречно. На нем был черный костюм, который подчеркивал его бледность. Он сел на свое место, напротив Тэхена, и уставился в пустую тарелку.

Тэхен пытался говорить. Он рассказывал о делах, о погоде, о новых поставках. Он метался в словах, пытаясь заполнить ту мертвую тишину, которая исходила от омеги. Но Чонгук не поднимал глаз. Он не притронулся к еде. Он просто сидел, превратившись в живое напоминание о грехах альфы.

– Поешь, – наконец не выдержал Тэхен, грохнув вилкой по столу. – Это приказ, Чонгук!

Омега медленно поднял взгляд. В его глазах не было подчинения. В них была такая глубокая, бесконечная усталость, что Тэхену захотелось завыть. Чонгук взял нож, отрезал крошечный кусочек мяса и положил его в рот. Он жевал медленно, словно это был пепел, а не изысканное блюдо.

– Ты ненавидишь меня, – констатировал Тэхен, закрывая глаза.

Чонгук промолчал. Он не ненавидел. Ненависть — это слишком сильное чувство, оно требует энергии. Чонгук был просто пуст.

– Я сделаю так, что ты снова полюбишь меня, – прошептал Тэхен, и в его голосе послышались нотки безумия. – Чего бы мне это ни стоило. Я сломаю твою тишину, Чонгук.

Омега отложил приборы и встал. Он не просил разрешения уйти. Он просто развернулся и пошел к лестнице, оставляя Тэхена одного в огромном, холодном зале.

Этой ночью в поместье Кимов никто не спал. Тэхен сидел в своем кабинете, глядя на шрам в зеркале и понимая, что его война только начинается. А Чонгук лежал в своей комнате, глядя на луну, и знал: он больше никогда не будет тем добрым омегой, которого можно было выдать замуж. Теперь он был призраком. И этот призрак будет преследовать Ким Тэхена до самого конца.

Сказка закончилась. Началась долгая, холодная зима, в которой не было места ни цветам, ни прощению. Только безмолвие за закрытой дверью, пахнущее сандалом и невыплаканными слезами.