← Назад к обзору

прости меня если сможешь

Осколки несбывшегося завтра

В поместье Кимов тишина всегда была острой, как лезвие бритвы. Чонгук научился ходить по ней босиком, не оставляя следов и не издавая ни звука. После того как к нему вернулась память, он стал тенью, безупречно исполняющей роль покорного омеги. Он знал расписание Тэхена до секунды: когда тот уезжает в офис, когда возвращается, когда его гнев затихает, сменяясь ледяным безразличием.

В то утро машина Тэхена скрылась за воротами на час раньше обычного. Чонгук почувствовал странное, почти забытое облегчение. Он вышел на кухню, где госпожа Пак, старая служанка, единственная, кто проявлял к нему хоть каплю сострадания, разливала чай.

– Вы сегодня бледнее обычного, дитя, – тихо проговорила она, оглядываясь на дверь. – Поешьте немного. Вам нужны силы.

Чонгук присел на край табурета, обхватив тонкими пальцами теплую чашку. Впервые за долгое время его плечи немного расслабились.

– Мне кажется, я просто очень устал, госпожа Пак, – ответил он, и в его голосе проскользнула та самая мягкость, которую он так тщательно прятал от мужа. – Иногда мне снится, что я всё еще в том саду, и мне снова шестнадцать, и завтра не будет боли.

– Бедный мальчик, – вздохнула женщина, коснувшись его руки. – Вы слишком добры для этого дома. Но ваша доброта — это единственное, что здесь еще дышит.

Чонгук слабо улыбнулся. Они проговорили почти полчаса. Он рассказывал ей о книгах, которые читал в библиотеке, о том, как хотел бы увидеть море. Он смеялся — тихо, надтреснуто, но это был настоящий смех. Он на мгновение забыл, что в этом доме у стен есть уши, а у дьявола — ключи от всех дверей.

Тэхен вернулся внезапно. Он забыл документы, но то, что он застал, заставило его кровь закипеть. Он стоял в дверях кухни, наблюдая, как его «вещь», его сломленный, безмолвный омега, сидит и непринужденно болтает с прислугой. Тот самый Чонгук, который дома изображал живой труп, сейчас светился какой-то внутренней чистотой, предназначенной не для него, не для хозяина.

– Так вот как ты проводишь время, когда меня нет? – голос Тэхена прозвучал как удар хлыста.

Госпожа Пак вскрикнула, выронив полотенце. Чонгук вскочил, и чашка с дребезгом разлетелась об пол. В одно мгновение теплота исчезла, сменившись парализующим ужасом.

– Тэхен... вы... вы вернулись... – пролепетал он, пятясь к стене.

– Вон! – взревел альфа, глядя на служанку. – Все вон из кухни!

Когда дверь захлопнулась, Тэхен медленно двинулся на Чонгука. Его феромоны заполнили пространство, становясь едкими, удушающими.

– Значит, со мной ты играешь в немого мученика? – Тэхен схватил его за горло, вжимая в кафельную стену. – Со мной ты — камень? А с кухаркой ты смеешься? Ты думаешь, я позволю тебе так открыто презирать меня?

– Я не... я просто... – Чонгук пытался вдохнуть, его пальцы судорожно вцепились в запястье Тэхена. – Пожалуйста, мне больно...

– Тебе будет гораздо больнее, – прошипел альфа.

Он не контролировал себя. Годы жестокости, смешанные с уязвленным эго и странной, извращенной ревностью к этой мимолетной улыбке, превратили его в зверя. Тэхен сорвал с Чонгука рубашку и швырнул его на пол. Удары посыпались градом. Он бил его ногами, не разбирая мест, вкладывая в каждый замах всю свою ярость на то, что так и не смог заставить этого омегу любить себя по-настоящему.

Чонгук сжался в комок, пытаясь защитить голову и живот. Он не кричал — только хрипло вскрикивал при каждом ударе. В какой-то момент он почувствовал резкую, вспарывающую боль внизу живота. Она была не похожа на боль от ударов — она была глубокой, тягучей, словно внутри него что-то разрывалось на части.

– Тэхен... остановитесь... пожалуйста... – выдохнул он, чувствуя, как сознание начинает ускользать. – Там... больно...

Тэхен остановился только тогда, когда заметил, что Чонгук перестал двигаться. Он тяжело дышал, его костяшки были разбиты в кровь. Он посмотрел вниз и замер.

По светлой плитке пола, из-под бедер Чонгука, медленно расползалось алое пятно. Оно было ярким, пугающим на фоне бледной, почти прозрачной кожи омеги.

– Чонгук? – Тэхен сделал шаг назад, его гнев мгновенно сменился ледяным холодом.

Омега не отвечал. Его глаза были полуприкрыты, а лицо приобрело землистый оттенок.

– Врача! – закричал Тэхен так, что задрожали стекла. – Быстро вызывайте врача!

Следующие два часа превратились в кошмар наяву. Тэхен метался по коридору перед спальней, куда перенесли Чонгука. Он смотрел на свои руки, на которых засохла кровь омеги, и не мог понять, как он снова довел до этого. Он ведь обещал себе... он ведь хотел...

Дверь открылась. Доктор Мин вышел, снимая окровавленные перчатки. Его лицо было бледным, а взгляд — полным такого презрения, которое даже Тэхен не мог игнорировать.

– Как он? – Тэхен шагнул к нему, его голос дрожал.

Доктор молчал несколько секунд, словно подбирая слова, которые ударили бы сильнее любого ножа.

– Он будет жить, господин Ким, – сухо произнес врач. – Если это можно назвать жизнью. Организм крайне истощен, множественные гематомы, сотрясение... Но есть кое-что еще.

Тэхен затаил дыхание.

– Чонгук был беременен, – доктор посмотрел прямо в глаза альфе. – Срок был маленький, около шести недель. Из-за ваших... действий... произошла отслойка. Мы не смогли спасти плод.

Мир вокруг Тэхена рухнул. Звуки исчезли, остался только оглушительный звон в ушах.

– Беремен... – он не смог закончить слово.

– Да. У вас мог быть наследник, Ким Тэхен, – голос доктора Мина стал жестким. – Омега, несмотря на всё насилие, которое он пережил, смог зачать. Но вы убили этого ребенка своими руками. Вы избили собственного сына или дочь до смерти прямо в утробе матери.

Тэхен пошатнулся, прислонившись к стене. Его сознание отказывалось принимать эту информацию. Ребенок. Его кровь. Единственное, что могло бы связать их с Чонгуком навсегда, единственное, что он так жаждал получить, было уничтожено им самим в приступе слепой ярости.

– Я... я не знал... – прошептал он, закрывая лицо руками.

– А если бы знали, это что-то изменило бы? – доктор Мин горько усмехнулся. – Вы монстр, Тэхен. Вы сломали его жизнь, а теперь лишили его того, что могло бы стать для него смыслом существования. Он еще не пришел в сознание. И, честно говоря, я не знаю, захочет ли он просыпаться в мире, где существуете вы.

Врач ушел, оставив Тэхена в пустом коридоре. Альфа медленно толкнул дверь в спальню.

В комнате пахло антисептиками и кровью. Чонгук лежал на огромной кровати, похожий на сломанную фарфоровую куклу. Его лицо было почти белым, губы посинели, а под глазами залегли страшные тени. Он казался таким маленьким, таким беззащитным.

Тэхен опустился на колени у кровати. Он осторожно взял руку Чонгука — ту самую, которую он сжимал в гневе всего несколько часов назад. Она была ледяной.

– Прости меня... – сорвалось с его губ.

Это слово казалось жалким, никчемным. Как можно просить прощения за смерть? За нерожденную жизнь? За разрушенную душу?

Чонгук медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, он долго не мог сфокусироваться. Наконец он увидел Тэхена. В его глазах не было страха. Не было даже ненависти. Только бесконечная, выжженная пустыня.

– Ребенок... – прошептал Чонгук. Его голос был похож на шелест сухой травы. – Его больше нет, верно?

Тэхен не смог ответить. Он лишь сильнее сжал его руку, пряча лицо в простынях. Его плечи начали содрогаться от беззвучных рыданий.

– Я чувствовал его, – продолжал Чонгук, и по его щеке скатилась одинокая слеза. – Последние дни я чувствовал, что я не один. Я думал... я думал, что если у меня будет малыш, я смогу вытерпеть всё. Я смогу улыбаться по-настоящему, ради него. Я хотел защитить его от тебя, Тэхен. Но я не справился.

– Чонгук, умоляю, замолчи... – взмолился Тэхен, поднимая голову. Его лицо было мокрым от слез. – Я не знал... я клянусь, я бы никогда...

– Ты бы сделал это снова, – перебил его омега. Его взгляд стал острым, как скальпель. – Потому что ты не умеешь иначе. Ты умеешь только разрушать. Ты убил во мне всё доброе, а теперь ты убил и наше будущее. Ты доволен, господин Ким? Теперь я окончательно твоя вещь. Пустая, разбитая вещь, внутри которой больше ничего не вырастет.

– Я всё исправлю, – Тэхен лихорадочно целовал его холодные пальцы. – Я найду лучших врачей, я... я изменюсь, клянусь тебе!

Чонгук слабо покачал заголовком.

– Камень не меняется, Тэхен. Он только крошится. Ты думал, что твоя сила в том, чтобы внушать страх. Но ты самый слабый человек из всех, кого я знал. Ты боишься моей доброты, ты боишься моей улыбки, ты боишься того, что я могу быть свободным даже в этой клетке. И поэтому ты уничтожаешь всё, что я люблю.

Тэхен замер. Слова Чонгука били точнее любых ударов. Он смотрел на этого шестнадцатилетнего мальчика и понимал, что тот прав. Он, великий и ужасный Ким Тэхен, был рабом собственной жестокости.

– Уходи, – сказал Чонгук, закрывая глаза. – Я хочу побыть один с моим мертвым ребенком. Ты здесь лишний.

– Чонгук, пожалуйста...

– Уходи! – в голосе омеги внезапно прорезалась такая сила, что Тэхен невольно подчинился.

Он вышел из комнаты, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Он шел по поместью, которое строил как крепость, и видел лишь склеп. Каждый предмет здесь напоминал ему о его уродстве.

Он зашел в библиотеку и подошел к окну. Внизу, в саду, цвели те самые белые розы. Тэхен смотрел на них, и ему казалось, что они сочатся кровью. Он вспомнил, как Чонгук улыбался в саду, когда думал, что Тэхен изменился. Та улыбка была самым ценным, что у него было, и он сам растоптал её в пыли кухонного пола.

– Я потерял его, – прошептал Тэхен в пустоту. – Я потерял их обоих.

Этой ночью Ким Тэхен не пил коньяк. Он сидел в темноте своего кабинета, приставив к виску холодное дуло пистолета. Он смотрел на фотографию Чонгука, сделанную издалека, где тот еще выглядел счастливым.

Его палец лежал на спусковом крючке, но он не мог нажать. Не из страха смерти, а из осознания того, что его смерть будет слишком легким выходом. Он должен жить. Должен жить и каждый день видеть глаза Чонгука, в которых больше никогда не отразится свет. Он должен нести этот пепел на языке до конца своих дней.

А в спальне Чонгук лежал, прижав руки к пустому животу. Он не плакал. Он просто смотрел на луну и ждал. Ждал того дня, когда его тело окончательно сдастся, и он сможет воссоединиться с тем, кого он так и не успел обнять.

Доброта не ценилась в этом мире. Но Ким Тэхен еще не знал, что разрушенная доброта превращается в самое страшное проклятие. И это проклятие теперь будет следовать за ним тенью, напоминая о том, что он сам стал палачом своего единственного шанса на спасение.

Мир Кима рухнул не от взрыва и не от предательства врагов. Он рухнул от тихого шепота омеги, который больше не хотел жить. И в этой тишине Тэхен наконец услышал настоящий голос своей судьбы — холодный, безжалостный и абсолютно одинокий.