← Назад к обзору

Против течения

Испытание на прочность

Первая лекция пролетела как в тумане. Аня старательно записывала определения, чертила схемы, но мысли постоянно возвращались к инциденту во дворе. Она чувствовала на себе перешептывания однокурсников. Ева, сидевшая рядом, то и дело бросала на неё опасливые взгляды, словно Аня была заминированным объектом, который может детонировать в любую секунду. Когда прозвенел звонок, знаменующий конец занятий, Аня первой подхватила сумку и поспешила к выходу. Ей отчаянно хотелось глотка свежего воздуха и тишины.

Она толкнула тяжелую дубовую дверь аудитории и шагнула в пустой коридор, но тут же замерла. Прямо перед ней, прислонившись спиной к противоположной стене, стоял Глеб Волков. Он был один, без своей шумной свиты, и это делало его присутствие еще более подавляющим.

Аня резко развернулась, собираясь зайти обратно в аудиторию и переждать, но Глеб среагировал мгновенно. Он сделал широкий шаг вперед и с глухим стуком прижал ладонь к двери, закрывая её прямо перед носом девушки.

– Куда-то спешишь, психолог? – голос его звучал низко, с едва уловимой хрипотцой.

Аня медленно обернулась. Она оказалась зажата между дверью и его мощной фигурой. Расстояние было опасным — она чувствовала запах его парфюма, тот самый дорогой сандал, который теперь смешивался с ароматом её собственных духов.

Глеб медленно окинул её взглядом. Он смотрел не так, как смотрят парни на симпатичную девчонку в клубе — в его глазах было холодное, почти хирургическое изучение. Взгляд задержался на её идеально прямых волосах, которые теперь неподвижно лежали на плечах.

– Тебе с кудрявыми лучше, – вдруг сказал он, и в его тоне не было ни капли издевки, только констатация факта.

Аня посмотрела на него как на законченного идиота. После того, что произошло во дворе, после всех этих взглядов и напряженной тишины, он решил обсудить её прическу?

– Я сама решу, как мне лучше, – отрезала она, стараясь, чтобы голос не дрожал от возмущения. – Это всё? Или ты решил провести мастер-класс по стилю?

Глеб не убрал руку с двери. Напротив, он чуть наклонился к ней, так что Аня невольно вжалась лопатками в дерево.

– Да чего ты так взъелась-то? – произнес он неожиданно тихо, словно не хотел, чтобы их услышали выходящие из других аудиторий студенты.

– Я не взъелась, – Аня вскинула подбородок, встречаясь с ним взглядом. – Просто я не из тех, кто будет бегать за какими-то мажорами и пускать слюни только потому, что у них папа — важная шишка. Ты привык, что здесь перед тобой все расступаются, Глеб. Но для меня ты просто парень, который вчера чуть не сбил меня с ног.

Глеб усмехнулся, и на этот раз в его улыбке промелькнуло что-то похожее на горечь, которую Аня заметила еще в кафе.

– Ты думаешь, мне это нужно? Эти слюни? – он качнул головой. – Тебе просто покоя не дадут теперь. Ты хоть понимаешь, во что вляпалась со своим жестом во дворе?

Аня демонстративно вздохнула и закатила глаза.

– И кто же мне покоя не даст? Ты? Или твой драгоценный кроссовок?

Глеб замер на секунду, а потом его плечи мелко затряслись. Он прикрыл глаза рукой, сдерживая смех, который всё равно прорвался наружу — короткий, хриплый и удивительно искренний.

– Кто-кто? Кроссовок? – он наконец убрал руку от лица, и Аня впервые увидела в его глазах что-то, кроме льда.

– Ну, твой друг Слава. Или как его там. Он так носится со своей обувью, будто это единственное достижение в его жизни, – Аня скрестила руки на груди, немного расслабившись.

– Слава... – Глеб выдохнул, успокаиваясь. – Нет, Слава тебя не тронет. Мы сегодня уезжаем на сборы. Боксерский клуб отца, две недели в лесах, подальше от цивилизации. Так что от нас ты отдохнешь.

Он замолчал, и выражение его лица снова стало серьезным. Он внимательно посмотрел на её хрупкую фигуру, на белые брюки и этот гордый разворот плеч.

– Жди, тебя тут порвут, – сказал он без тени улыбки. – Здесь много тех, кто захочет выслужиться перед «королями», как нас называет ваша блондинка. Фанатки, подпевалы... Для них твой выпад — это личное оскорбление.

– Я справлюсь, – твердо ответила Аня. – В Дмитрове тоже были свои «авторитеты».

Глеб хмыкнул. Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, несильно похлопал её по плечу. Этот жест был странным — не покровительственным, а скорее признающим в ней равного противника.

– Должна справиться, – повторил он, отступая на шаг и освобождая проход. – Посмотрим, что от тебя останется через две недели, Анна Сергеевна.

Он развернулся и пошел по коридору, не оборачиваясь. Его походка была легкой, почти кошачьей, несмотря на вес и мощь. Аня смотрела ему вслед, чувствуя странное опустошение.

Глеб Волков не просто так предупредил её. Выходя из здания университета, он уже знал, что механизм запущен. Он видел, как за углом стояла группа старшекурсниц из черлидинга — те самые «королевы», которые считали Глеба своей собственностью. Они видели всё: и средний палец во дворе, и их разговор в коридоре.

Глеб сел в свой внедорожник, где его уже ждали друзья.

– Ну что, Глеб, поставил её на место? – спросил Слава, потирая ушибленную на тренировке руку. – Стерва та еще, да?

Глеб завел мотор. Он посмотрел в зеркало заднего вида, где в дверях университета мелькнула фигурка Ани.

– Посмотрим, – коротко ответил он.

Он мог бы одним словом прекратить любую травлю. Мог бы сказать Паше или Славе, чтобы те передали всем: девчонку не трогать. Но Глеб Волков не привык помогать слабым. Его отец всегда говорил: «Если человек не может защитить себя сам, он не достоин места под солнцем». Глеб хотел проверить, из чего на самом деле сделана эта Аня Чижова. Сломается ли она под давлением коллектива, начнет ли плакать и просить прощения, или действительно выстоит, сохранив этот свой невозможный, колючий взгляд?

Для него это было сродни научному эксперименту. Или новому раунду на ринге, где он пока оставался зрителем.

***

Две недели пролетели для Ани как один бесконечный кошмар. Глеб был прав: Москва умела кусаться не только ценами. Без его присутствия в университете стало даже хуже. Те, кто раньше просто шептался за спиной, теперь перешли к открытым действиям.

Сначала это были «случайные» толчки в коридорах. Потом Аня обнаружила, что кто-то облил её тетрадь по общей психологии липким кофе. На лекциях ей никто не давал сесть рядом, а в столовой на её поднос «нечаянно» опрокинули тарелку с супом.

– Слушай, Ань, может, тебе просто извиниться перед Славой, когда они вернутся? – Ева, единственная, кто еще рисковал с ней разговаривать, испуганно озиралась по сторонам. – Девчонки из группы поддержки совсем озверели. Они говорят, что ты возомнила о себе слишком много.

– Извиниться? – Аня вытирала пятно от супа на своем любимом пиджаке. – За то, что у меня есть достоинство? Нет, Ева. Пусть стараются лучше.

Она держалась из последних сил. Вечерами в общежитии она плакала от обиды, уткнувшись в подушку, чтобы не слышать шума за окном. Она скучала по маме, по тихому Дмитрову, по запаху свежего хлеба. Ей хотелось всё бросить и уехать обратно, признать, что Москва победила. Но каждый раз, когда она видела в зеркале свои глаза, она вспоминала Глеба. Его холодный, оценивающий взгляд. Его слова: «Жди, тебя тут порвут».

Она не могла дать ему повод для торжества. Не могла позволить ему увидеть её сломленной.

На вторую неделю травля достигла пика. На двери её комнаты в общежитии кто-то написал краской «Дмитровская замарашка», а в её шкафчике в раздевалке спортзала пропали кеды. Аня пришла на занятия в сменных шлепках, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя внутри всё клокотало от ярости.

В тот вечер она сидела в парке, пытаясь сосредоточиться на учебнике. Солнце уже садилось, и тени становились длинными и резкими.

– И долго ты собираешься это терпеть? – раздался знакомый голос.

Аня вздрогнула и подняла голову. Перед ней стоял Глеб. Он выглядел уставшим, лицо осунулось, на скуле виднелась свежая ссадина, но взгляд остался прежним — пронзительным и тяжелым. Они вернулись со сборов.

– Ты быстро, – Аня захлопнула книгу. – Думала, вас там медведи съедят.

Глеб сел на край скамейки, не спрашивая разрешения. Он окинул её взглядом, задержавшись на пятне на пиджаке, которое так и не вывелось до конца, и на её руках, которые она крепко сжимала на коленях.

– Медведи побоялись моего отца, – Глеб усмехнулся, но тут же посерьезнел. – Я видел твою дверь в общаге. И слышал, что устроили девчонки Маши в раздевалке.

– И что? Пришел посмеяться? – Аня почувствовала, как к горлу подкатывает комок. – Сказать, что я не справилась?

Глеб долго молчал, глядя на то, как последние лучи солнца золотят её выпрямленные волосы.

– Наоборот, – тихо произнес он. – Ты еще здесь. Другие сбегали на третий день. Одна девчонка в прошлом году даже документы забрала, когда Слава просто разок над ней подшутил. А ты... ты какая-то неправильная, Чижова.

– Я просто не умею сдаваться, – Аня вытерла глаза, надеясь, что он не заметил слез. – Даже если весь ваш пафосный университет решит, что мне здесь не место.

Глеб вдруг протянул руку и коснулся пряди её волос. Аня замерла, боясь пошевелиться. Его пальцы были грубыми, с мозолями от боксерских бинтов, но движение было на удивление осторожным.

– Завтра всё прекратится, – сказал он, убирая руку.

– Не надо, – Аня резко вскинула голову. – Мне не нужна твоя жалость. И твоя защита мне не нужна. Я сама с ними разберусь.

Глеб встал, возвышаясь над ней как скала.

– Это не жалость, Аня. И не защита. Просто... мне стало скучно смотреть на этот цирк. Ты права, они — стадо. А стаду нужен вожак, чтобы знать, когда замолчать.

Он сделал шаг назад, собираясь уходить.

– Глеб! – окликнула его Аня.

Он остановился.

– Почему ты это делаешь? Вчера ты сам говорил, что меня порвут. Тебе же было всё равно.

Глеб посмотрел на неё через плечо. В сумерках его глаза казались почти черными.

– Потому что ты единственная в этом городе, кто посмотрел на меня и увидел человека, а не кошелек или боксера, – он на мгновение замялся. – Даже если этот человек тебе не нравится.

Он ушел, растворившись в вечерних тенях парка. Аня осталась сидеть на скамейке, чувствуя, как внутри что-то меняется. Она знала, что завтра в университете действительно будет тихо. Но она также знала, что эта тишина будет стоить ей чего-то гораздо большего, чем просто спокойствие.

Глеб Волков, идя к своей машине, чувствовал странное раздражение. Он нарушил собственное правило не вмешиваться. Он позволил этой девчонке из Дмитрова пробраться под свою кожу. Отец был бы в ярости, узнав, что Глеб проявляет слабость к «простолюдинке».

Но Глеб знал: Аня Чижова не была слабой. И в этом был её главный грех и её главная сила. Он еще не решил, что будет делать дальше, но одно знал точно — этот учебный год в МГППУ будет самым интересным в его жизни.

На следующее утро Аня шла по коридору университета. Студенты, которые еще вчера смеялись ей в лицо, теперь поспешно отводили глаза. В группе поддержки Маши царило гробовое молчание. Когда Аня проходила мимо Славы, тот лишь буркнул что-то невнятное и уткнулся в телефон.

На её парте лежала новая тетрадь по психологии. Сверху была прикреплена записка, написанная размашистым, мужским почерком: «Кудри тебе шли больше. Г.В.»

Аня спрятала записку в карман, чувствуя, как на губах сама собой появляется слабая улыбка. Она знала, что это не конец их истории. Это было только начало сложной, опасной и невероятно притягательной игры, в которой не было правил, а ценники больше не имели значения.

Москва продолжала шуметь за окнами, но теперь этот шум не пугал её. Аня Чижова, будущий психолог из маленького Дмитрова, начала понимать самую главную истину: даже у самых ледяных сердец есть трещины, через которые иногда пробивается свет. И, кажется, именно ей предстояло выяснить, насколько глубока трещина в сердце Глеба Волкова.