← Назад к обзору

Против течения

Высота, на которой замирает сердце

Ветер на крыше многоэтажки был колючим и злым, он бесцеремонно трепал волосы Ани, закручивая её кудри в немыслимые узлы. Москва отсюда, с высоты двадцать пятого этажа, казалась не живым городом, а огромной неоновой микросхемой. Миллионы огней, тысячи судеб, и ни одной, которая была бы им сейчас по-настоящему рада.

Глеб стоял у самого края парапета. Его дорогой пиджак был брошен прямо на бетон, а белая рубашка, залитая светом луны, делала его похожим на призрака. Он смотрел вниз, туда, где крошечные машины ползли по проспектам, и казалось, что он пытается высмотреть в этой бездне ответы на вопросы, которые ему никто никогда не задавал.

Аня подошла ближе. Её всё еще немного потряхивало — то ли от холода, то ли от пережитого за день ужаса. Хлороформ всё еще отзывался легкой тошнотой и странной тяжестью в затылке.

– Знаешь, у меня никогда никого не было, – начала она тихо, глядя не на город, а на свои руки, вцепившиеся в холодный бетон. – В плане подруг, настоящих друзей... парня, хах.

Она коротко, невесело усмехнулась собственным словам.

– Мы с мамой вдвоем всегда были. Я и выросла такой, что не промолчит, когда обижают. Наоборот, отвечу так, что мало не покажется. В Дмитрове это помогало выживать.

Глеб не шелохнулся, но она чувствовала, что он ловит каждое её слово.

– Отца вообще не помню, – продолжала Аня, и её голос дрогнул. – Хотя дура была, на каждый день рождения ждала его. Думала, ну вот сейчас позвонит, или хотя бы напишет: «С праздником, дочка». Но он просто вычеркнул нас из жизни, будто мы — ошибка в черновике. А потом началось... долги, кредиты. Мама работала на двух работах, а я видела, как она плачет по ночам над квитанциями. И никто никогда меня не понимал. Почему я отказываюсь лишний раз тратить что-то, почему не иду в кино со всеми. А теперь... теперь мне даже дорогу к жизни перекрывают. Да ладно мне, мне-то похер, я привыкшая. Но маме... Твой отец угрожал ей, Глеб. Он знает, где она работает, знает про её долги.

Аня подняла с крыши маленький камешек, обломок облицовки, и с силой кинула его вниз. Он исчез в темноте мгновенно. Она выдохнула, чувствуя, как вместе с этим камнем уходит часть того груза, что давил на грудь в кабинете Семена Семеновича.

Глеб молчал. Его руки, лежащие на парапете, то сжимались в кулаки, то медленно разжимались. Кожа на костяшках была содрана, и Аня знала, что это следы его разговора с собственной охраной или стенами спортзала.

– А мне мамы не хватало, – наконец произнес он. Его голос был таким глухим, что Ане пришлось прислушаться. – Мне семь было, когда она ушла. Совсем мелкий, ничего не понимал. Только помню запах её волос и как она смеялась. А сейчас... сейчас её не хватает так, что дышать больно.

Он повернулся к ней, и в его глазах, обычно ледяных и непроницаемых, Аня увидела такую беззащитность, что у неё перехватило дыхание.

– Отец, как только мамы не стало, начал воспитывать меня как собаку, сука, какую-то. Дрессировал. Все расписано до старости, нахуй. Что я должен есть, с кем спать, на ком жениться, какой бизнес возглавить. Я для него не сын, я — инвестиция. Проект «Глеб Волков 2.0». И Катя... она часть этого проекта. Идеальная картинка для его идеального мира.

Аня осторожно подошла вплотную и положила свою ладонь на его кулак. Кожа Глеба была горячей, несмотря на ледяной ветер. Она медленно прислонилась головой к его плечу, чувствуя, как его тело напряглось, а затем медленно расслабилось.

– Знаешь, а может, схитрим? – прошептала она, глядя на мерцающий горизонт. – Мы не сможем сейчас идти против него в лоб. Он слишком силен. У него связи, деньги, люди с хлороформом...

Глеб повернул голову, глядя на неё сверху вниз.

– Что ты предлагаешь, кудрявая?

– Я возьму академ на время, – Аня подняла глаза, стараясь выглядеть уверенной. – Якобы сломалась, испугалась и уехала домой в Дмитров. Исчезну с радаров твоего отца. Он успокоится, решит, что победил. А ты... ты будешь играть роль идеального сына. Будешь парнем Кати, как и говорит отец. Будешь ходить на эти их ужины, улыбаться, делать вид, что всё вернулось на круги своя.

Глеб нахмурился, его челюсти снова сжались.

– Ты хочешь, чтобы я её обнимал? Чтобы я делал вид, что эта стерва мне дорога?

– Нам нужно время, Глеб, – Аня сжала его руку сильнее. – Пока ты будешь «идеальным», ты сможешь копать под них. Ты сам сказал, что у тебя есть доступ к его документам. Соберем достаточно компромата на его дела, на Гордеевых, на все эти их схемы... И когда у нас будет полный пакет, мы дадим им жару так, что они не оправятся. Мы уничтожим их систему их же методами.

Глеб долго смотрел на неё, и в его взгляде смешивались сомнение и растущий азарт.

– Это опасно, Аня. Если он узнает, что ты не уехала, или что мы общаемся...

– Только вот есть одно «но», – перебила она его, и её голос стал затрудненным. – Нам придется играть роль незнающих людей. Якобы мы враги. Если мы где-то пересечемся — ты должен смотреть на меня с презрением. А я буду делать вид, что ненавижу тебя. Весь университет, все твои друзья и Катя должны верить, что между нами всё кончено, даже не начавшись.

– Играть в ненависть, когда я хочу совсем другого? – Глеб горько усмехнулся и наконец обхватил её за талию, притягивая к себе.

– Это единственный способ спасти мою маму и твою свободу, – Аня уткнулась носом в его рубашку. – Мы будем общаться тайно. Другие номера, другие места. Никаких соцсетей, никаких звонков в открытую.

– Ты понимаешь, на что подписываешься? – Глеб приподнял её подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Тебе придется прятаться. Тебе придется видеть меня с Катей на обложках студенческих пабликов. Это будет больно.

– Мне уже было больно, Глеб. В кабинете твоего отца мне было так больно, что я думала — умру. Но я выжила. И сейчас я выбираю борьбу, а не бегство.

Глеб наклонился и коснулся своими губами её лба. Это был не поцелуй страсти, а клятва.

– Хорошо, – выдохнул он. – Академ, Дмитров для отвода глаз, а на самом деле — квартира моей матери. Я перевезу тебя туда завтра ночью. Там старый дом в тихом районе, отец там не был лет десять.

– А соседки? Олеся и Ира? Они знают, что произошло.

– Они психологи, верно? – Глеб чуть улыбнулся. – Скажи им, что это твой план. Если они настоящие подруги — они прикроют.

– Они настоящие, – уверенно кивнула Аня.

Глеб снова посмотрел на город. Теперь он не казался ему таким враждебным. У него появилась цель. Не та, которую навязал Семен Семенович, а его собственная.

– Значит, завтра я снова становлюсь «золотым мальчиком» и подонком? – спросил он, и в его голосе послышался знакомый холод.

– А я — «девочкой-неудачницей», которая не потянула Москву, – Аня отстранилась и начала поправлять его пиджак, стряхивая бетонную пыль. – Мы будем великолепны в своих ролях, Волков.

– Я ненавижу этот план, – честно признался Глеб, надевая пиджак. – Но я люблю твою голову, Чижова. В ней иногда рождаются гениальные вещи.

– Только в голове? – Аня лукаво прищурилась, стараясь разрядить обстановку.

Глеб не ответил словами. Он просто притянул её к себе и накрыл её губы своими. В этом поцелуе был вкус осени, высоты и опасности. Это было прощание с их короткой и бурной свободой и начало долгой, изматывающей войны.

Когда они спускались с крыши, Аня чувствовала, как внутри неё затихает страх. Теперь у неё был союзник. Человек, который был готов пойти против собственной крови ради неё.

– Глеб, – позвала она его уже у самой двери на лестничную клетку.

– Да?

– Когда мы их победим... ты научишь меня так же сильно бить по груше?

Глеб обернулся, и на его лице впервые за весь вечер появилась настоящая, теплая улыбка.

– Я научу тебя всему, Аня. Но лучше я научу тебя никогда больше не бояться людей в черных машинах.

Они вышли из подъезда по отдельности. Глеб сел в свой внедорожник и уехал в сторону элитного поселка, где его ждал разгневанный отец и фальшивый ужин. А Аня, накинув капюшон, нырнула в метро, чтобы вернуться в общежитие и начать собирать вещи для своего «побега».

На следующее утро МГППУ взорвался новостью: та самая «дерзкая кудряшка» забрала документы и уехала домой. Говорили, что она не выдержала давления, что её «сломали» или что Глеб Волков лично объяснил ей, где её место.

Катя Гордеева сияла в столовой, принимая поздравления. Она снова была королевой, а Глеб сидел рядом с ней, лениво ковыряя вилкой салат и глядя в окно с абсолютным безразличием.

Никто не заметил, как под столом его телефон коротко вибрировал от сообщения с неизвестного номера: «Я на месте. Квартира пахнет старыми книгами и тобой. Начинаем».

Глеб убрал телефон в карман и посмотрел на Катю.

– Ты что-то сказала, дорогая? – его голос был медовым и лживым.

– Я говорю, поехали сегодня в клуб? Отпразднуем твое возвращение в семью, – щебетала Катя.

– Конечно, – кивнул Глеб. – Всё, что захочешь.

Битва началась. И на этот раз правила устанавливали не отцы-олигархи, а двое молодых людей, которые решили, что их чувства стоят того, чтобы сжечь этот фальшивый мир дотла.

Аня сидела на подоконнике в старой квартире матери Глеба, глядя на незнакомый двор. Перед ней лежал ноутбук, который Глеб передал ей через Олесю. В файле «Проект» уже появились первые строчки: списки компаний, фамилии чиновников, даты сделок.

Она больше не была жертвой. Она была охотником. И она знала, что рано или поздно Семен Семенович Волков пожалеет о том дне, когда решил похитить девочку из Дмитрова.

– Мы еще посмотрим, кто кого сотрет в порошок, – прошептала она, нажимая клавишу «Enter».

За окном начинался дождь, смывая пыль с московских улиц. Впереди были недели притворства, боли и тайных встреч, но Аня знала: правда — это самая сильная психология. И она собиралась доказать это всему миру.

А в это время в элитном клубе Глеб Волков поднимал бокал за «успех», ловя на себе восхищенные взгляды. Он играл свою роль безупречно, но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел крышу многоэтажки, колючий ветер и кудри, которые пахли бергамотом и свободой.

Война только начиналась, и ставки в ней были выше, чем любые деньги мира. Ставкой была их жизнь. И они не собирались проигрывать.