← Назад к обзору

Противоположности

Багровое затмение в комнате 304

Март в университете Тейват выдался беспокойным. Ветер, который Кадзуха обычно воспевал в своих хокку, теперь казался ему колючим и злым. Возможно, дело было не в погоде, а в том, что внутри него самого назревала буря, которую не могли унять ни медитации, ни запах сушеных трав.

Причиной этого внутреннего шторма был Скара. Точнее, то, как Скара вел себя в последние несколько дней.

После того случая в ванной между ними установилось странное, наэлектризованное напряжение. Скара стал еще более дерзким, словно пытался доказать себе и Кадзухе, что он все еще сохраняет независимость. И сегодня это достигло апогея.

На общей лекции по культурологии Скара сел не с Кадзухой, как обычно, а на два ряда ниже — рядом с Альбедо, старостой художественного факультета. Они что-то усердно обсуждали, склонив головы друг к другу. Альбедо, со своим вечным спокойствием и тонкими пальцами, испачканными в краске, что-то чертил в блокноте Скары, а тот... тот не отталкивал его. Напротив, он внимательно слушал, и на его губах играла та редкая, мягкая полуулыбка, которую Кадзуха считал исключительно своей привилегией.

Кадзуха сидел на заднем ряду, и его взгляд, обычно ясный и теплый, стал тяжелым, как свинец. Он не слышал ни слова из лекции. В его голове пульсировала только одна мысль: «Почему он улыбается не мне? Почему он позволяет ему касаться своего блокнота?»

Когда лекция закончилась, Кадзуха не подошел к ним. Он молча собрал вещи и вышел из аудитории, чувствуя, как внутри него расправляет крылья темная, удушливая ревность.

Вечер в общежитии наступил слишком быстро. Скара вернулся поздно, пахнущий свежим ветром и — Кадзуха готов был поклясться — чужим парфюмом с нотками мела и льняного масла.

– Опять сидишь в темноте? – Скара бросил сумку на пол и щелкнул выключателем. – Ты скоро превратишься в привидение, Кадзуха.

Кадзуха сидел на своей кровати, сложив руки на коленях. Свет лампы ударил по глазам, но он даже не моргнул.

– Альбедо — талантливый художник, не так ли? – Его голос был тихим, лишенным всяких эмоций, что пугало гораздо сильнее крика.

Скара замер на полпути к шкафу. Он медленно обернулся, и в его синих глазах промелькнуло раздражение, смешанное с азартом.

– О, так мы теперь следим за тем, с кем я сижу на лекциях? Да, он талантлив. И, в отличие от некоторых, он говорит по делу, а не метафорами про листья и облака.

Кадзуха медленно встал. Он был выше Скары всего на несколько сантиметров, но сейчас казалось, что он заполняет собой всё пространство комнаты.

– Он касался твоего блокнота, Скара. Того самого, в который я записываю для тебя стихи на полях.

– И что с того? – Скарамучча вздернул подбородок, делая шаг навстречу. – Это просто бумага. И это мой блокнот. Я позволяю касаться моих вещей тому, кому захочу.

Кадзуха сократил расстояние между ними в один стремительный шаг. Скара не успел даже вскрикнуть, как оказался прижат к дверце шкафа. Руки Кадзухи уперлись в дерево по обе стороны от его головы, блокируя пути к отступлению.

– Ты играешь с огнем, – прошептал Кадзуха. Его глаза горели багровым, и в этом свете не было ни капли прежней доброты. – Ты думаешь, что можешь дразнить меня, проверяя, насколько далеко простирается мое терпение?

– А если и так? – Скара тяжело дышал, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Что ты сделаешь, Кадзуха? Напишешь грустный стих?

– Нет, – Кадзуха наклонился к самому его уху, обжигая кожу горячим дыханием. – Я сделаю так, чтобы ты забыл, как звучит чужое имя. Чтобы в твоей голове остался только мой голос.

Он резко подался вперед, впиваясь в губы Скары жестким, требовательным поцелуем. В нем не было нежности — только жажда обладания и накопленная за день ярость. Скарамучча протестующе замычал, пытаясь оттолкнуть его, но Кадзуха перехватил его запястья и завел их ему за спину, прижимая еще плотнее к себе.

Этот поцелуй горчил ревностью и солью. Когда Кадзуха наконец отстранился, губы Скары припухли, а взгляд стал затуманенным.

– Ты... ты сумасшедший, – выдохнул Скара, но его колени подгибались, и он едва держался на ногах, опираясь на Кадзуху.

– Я предупреждал тебя, – Кадзуха подхватил его под бедра и в несколько шагов преодолел расстояние до кровати.

Он опустил Скару на одеяло, мгновенно нависая сверху. В комнате было душно, несмотря на приоткрытое окно. Единственным источником света осталась настольная лампа, отбрасывающая длинные, пляшущие тени на стены.

Кадзуха начал срывать с него одежду с пугающей эффективностью. Когда Скара остался полностью обнаженным под его пристальным взглядом, он почувствовал себя так, словно его препарируют живьем.

– Посмотри на меня, – приказал Кадзуха, переплетая свои пальцы с пальцами Скары и прижимая его руки к подушке.

– Я и так смотрю, – прохрипел Скарамучча. Его высокомерие окончательно смыло волной желания, которое он больше не мог игнорировать.

Кадзуха спустился поцелуями ниже, к шее, где все еще виднелись бледные следы их прошлой стычки. Он прикусил кожу на плече, оставляя новый, яркий след.

– Это — чтобы ты помнил, чей ты, – прошептал он в самую кожу.

– Я знаю... знаю, – Скара выгнулся навстречу, его пальцы судорожно вцепились в платиновые волосы Кадзухи. – Хватит болтать...

Кадзуха действовал без лишних предисловий. Его движения были уверенными и властными. Когда он вошел в него, Скара вскрикнул, запрокидывая голову, и его ногти впились в спину Кадзухи, оставляя длинные красные борозды.

– Больно? – спросил Кадзуха, замедляясь, но в его голосе не было жалости — только темное, собственническое любопытство.

– Нет... – Скарамучча задыхался, его лицо раскраснелось, а по щеке скатилась одинокая слезинка, которую Кадзуха тут же слизнул. – Еще. Не останавливайся.

Ритм стал рваным, как дыхание шторма. Кадзуха двигался внутри него, словно пытался заполнить собой всё существо Скары, не оставляя места ни для воспоминаний об Альбедо, ни для мыслей об университете, ни для самой гордости Скарамуччи.

– Чей ты, Скара? – Кадзуха наклонился ниже, ловя его губы своими.

– Твой... только твой, – простонал Скара, теряя связь с реальностью. В этот момент мир сузился до размеров этой кровати, до запаха сандала и пота, до этого невыносимого, всепоглощающего чувства.

Кадзуха не отпускал его ни на секунду. Он заставлял Скару смотреть ему в глаза, видеть в них свое отражение — сломленное, подчиненное, но абсолютно счастливое в этом подчинении. Это была близость на грани уничтожения, где каждый стон был признанием, а каждое движение — клятвой верности.

Когда кульминация накрыла их, Скара выкрикнул имя Кадзухи, вцепляясь в него так, словно тонул. Кадзуха содрогнулся всем телом, прижимая юношу к себе, пряча лицо в изгибе его шеи.

Тишина, воцарившаяся после, была тяжелой и густой. Слышно было только их прерывистое дыхание и тихий гул ветра за окном.

Кадзуха медленно отстранился, но не ушел. Он лег рядом, притягивая обмякшее тело Скары к себе. Он заботливо укрыл его одеялом, целуя в висок.

– Ты не должен так делать, – тихо произнес Кадзуха, перебирая влажные черные волосы соседа.

– Как «так»? – Скара прижался к его груди, чувствуя, как бешено колотится сердце Кадзухи.

– Давать повод сомневаться. Моя любовь к тебе... она не похожа на тихий ручей. Она — лесной пожар. Если ты будешь играть с ним, мы оба сгорим дотла.

Скарамучча промолчал. Он знал, что Кадзуха не шутит. Он видел это пламя сегодня, он чувствовал его внутри себя. И, как ни странно, это пугающее знание дарило ему покой.

– Ты просто невозможный собственник, – пробормотал Скара, закрывая глаза. – Я просто хотел посмотреть, как ты разозлишься. Ты такой скучный, когда спокойный.

Кадзуха усмехнулся, и в этой усмешке снова промелькнул тот опасный человек, который прятался за маской филолога.

– Надеюсь, ты получил достаточно впечатлений на сегодня. Потому что завтра я лично заберу твой блокнот и перепишу всё, что там начеркал твой художник.

– Попробуй только, – сонно отозвался Скара, но не отодвинулся.

Кадзуха обнял его крепче, закидывая ногу поверх бедер Скары, окончательно фиксируя его в своих объятиях. Он знал, что его ревность — это болезнь. Знал, что его поведение далеко от идеалов гармонии, которые он проповедовал. Но глядя на спящего Скару, на эти багровые отметины на его теле, Кадзуха чувствовал только одно: глубокое, первобытное удовлетворение.

Этой ночью в комнате 304 не было места ветру. Здесь царило ледяное пламя, которое согревало их обоих лучше любого солнца. И пока Скарамучча спал в его руках, Кадзуха знал, что он — единственный хозяин этого шторма.

Утром Скара проснулся от запаха свежего кофе. Кадзуха уже был одет, его волосы были идеально причесаны, а выражение лица — безмятежным, как утреннее небо.

– Доброе утро, – мягко сказал Кадзуха, ставя чашку на тумбочку Скары. – Я приготовил завтрак.

Скара сел в кровати, одеяло соскользнуло, обнажая следы ночи. Он посмотрел на Кадзуху, пытаясь найти в нем вчерашнего монстра, но видел только заботливого соседа.

– Ты... ты придурок, Кадзуха, – сказал Скара, принимая кофе.

– Знаю, – улыбнулся Кадзуха. – Но я твой придурок. И не забудь надеть сегодня шарф. Ветер на улице очень холодный.

Скарамучча фыркнул, отпивая горячий напиток. Он знал, что шарф нужен не от ветра, а чтобы скрыть то, что Кадзуха оставил на его коже. Но он не стал спорить. В этой тесной комнате они научились понимать друг друга без лишних слов.

Их резонанс продолжался. Громкий, болезненный, но такой необходимый. И пока они были вместе, никакой Альбедо, никакой университет и никакой ветер не могли разрушить ту хрупкую и опасную гармонию, которую они создали вдвоем.

Кадзуха подошел к столу и взял блокнот Скары. Он открыл страницу, где были наброски Альбедо, и поверх них, размашистым и красивым почерком, написал одну единственную строку из своего нового стихотворения:

«Кленовый лист падает там, где укажет ветер. Ты падаешь только в мои руки».

Скара заметил это, но лишь покачал головой. Он знал, что это только начало их долгого и сложного пути. Но этой ночью он окончательно понял: из этой комнаты для него нет выхода. И, честно говоря, он его и не искал.