← Назад к обзору

Противоположности

Золотая клетка в тени вечного лета

Июнь в университете Тейват наступил внезапно, словно обвал в горах. Сессия, выпившая из студентов все соки, наконец завершилась, и коридоры общежития, еще недавно гудевшие от зубрежки и панических выкриков, погрузились в звенящую, пыльную тишину. Большинство разъехалось по домам, но в комнате 304 время будто застыло, завязнув в густом, раскаленном воздухе летнего полдня.

Скара сидел на подоконнике, прижавшись лбом к горячему стеклу. Его иссиня-черные волосы, ставшие за год чуть длиннее, были небрежно растрепаны. На нем была только легкая майка на бретелях, открывающая вид на острые ключицы и бледные плечи, которые Кадзуха так любил украшать своими «метками».

– Ты уже полчаса смотришь на пустую парковку, – раздался спокойный голос Кадзухи.

Скара вздрогнул, но не обернулся. Он чувствовал, как Кадзуха подошел сзади – бесшумно, словно сам воздух в комнате расступился перед ним. Теплые ладони легли на талию Скары, и юноша невольно вжался в эти руки, хотя секунду назад собирался съязвить.

– Все уехали, – глухо произнес Скара. – Даже этот рыжий придурок Чайльд укатил на свои «семейные каникулы». В общаге осталось от силы человек десять.

– Тебе одиноко без этого шума? – Кадзуха уткнулся подбородком в плечо Скары, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом горького мыла.

– Мне душно, Кадзуха. Лето – это отстой. Всё плавится, все куда-то бегут. А мы... мы просто сидим здесь.

– Мы не сидим, – Кадзуха мягко развернул его к себе, заставляя спрыгнуть с подоконника прямо в его объятия. – Мы ждем. Я договорился с комендантом: нам разрешили остаться на лето в качестве волонтеров в университетском саду. Никто не будет нас беспокоить. Целых два месяца тишины, Скара. Только ты и я.

Скарамучча поднял взгляд на соседа. В красных глазах Кадзухи плясали искры, которые пугали его больше, чем любая угроза. Это была не просто радость от совместного отдыха – это был триумф. Кадзуха методично отрезал его от мира весь учебный год, и теперь, когда университет опустел, его план по достижению «абсолютной гармонии» в их отношениях вошел в финальную стадию.

– Волонтеры? – Скара горько усмехнулся, вцепляясь пальцами в предплечья Кадзухи. – Ты хочешь сказать, что я буду два месяца полоть твои клены под палящим солнцем?

– Я буду рядом, – прошептал Кадзуха, и его пальцы скользнули под майку Скары, очерчивая линию позвоночника. – Я буду приносить тебе холодную воду. Я буду читать тебе стихи в тени вековых дубов. Разве это не то, о чем ты мечтал в глубине души? Чтобы мир исчез, оставив нас одних?

– Ты маньяк, – выдохнул Скара, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, несмотря на тридцатиградусную жару. – Ты специально всё так подстроил. Моя мать звонила, звала в Инадзуму на каникулы, а ты... ты сказал, что у меня пересдачи и практика.

– Я просто не хотел, чтобы ты возвращался туда, где тебя не ценят, – взгляд Кадзухи стал холодным и пронзительным. – Твоя мать... она не видит в тебе того, что вижу я. Для нее ты – неудачный проект. Для меня ты – весь мир. Разве я мог позволить ей снова сломать то, что я так бережно восстанавливал весь этот год?

Скара замолчал. Он знал, что Кадзуха прав. Его отношения с семьей были пепелищем, на котором ничего не росло. Но то, что строил Кадзуха, порой казалось ему не домом, а роскошной тюрьмой. Красивой, пахнущей сандалом и кленом, но всё же тюрьмой.

– Ладно, – Скара оттолкнул его, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. – Раз уж мы застряли здесь, я хочу мороженого. И не смей говорить, что сахар вреден для медитации.

– Как пожелаешь, – Кадзуха улыбнулся, и эта улыбка была такой обезоруживающе нежной, что Скаре на мгновение стало стыдно за свои мысли. – Идем. Ветер на улице сегодня обещает быть милосердным.

Город за пределами кампуса казался вымершим. Жара превратила асфальт в зеркало, в котором дрожали отражения редких машин. Они шли по тенистой аллее, и Кадзуха, вопреки всем правилам приличия, крепко держал Скару за руку. Его ладонь была сухой и горячей, и он сжимал пальцы Скары так сильно, словно тот мог испариться от одного дуновения ветра.

– Смотри, – Кадзуха остановился у небольшого пруда, заросшего кувшинками. – Даже природа замерла в ожидании.

– Она просто дохнет от жары, поэт, – буркнул Скара, но всё же остановился рядом.

Вдруг из-за кустов выскочила группа подростков на велосипедах. Они пронеслись мимо, обдав юношей облаком пыли и громким смехом. Один из них, засмотревшись на Скару, не справился с управлением и едва не задел его рулем.

– Эй, смотри куда прешь, придурок! – выкрикнул Скара, его глаза гневно сверкнули.

Подросток затормозил, собираясь что-то ответить, но его взгляд встретился со взглядом Кадзухи. Блондин не сказал ни слова. Он просто стоял, приобнимая Скару за плечи, но в его глазах застыло такое ледяное, первобытное обещание расправы, что парень побледнел.

– Простите... – пробормотал велосипедист и поспешил скрыться вслед за друзьями.

– Зачем ты так? – Скара обернулся к Кадзухе, нахмурившись. – Он же просто ребенок.

– Он был слишком близко, – просто ответил Кадзуха, и его голос был ровным, как гладь пруда. – Я не люблю, когда случайные люди нарушают тишину вокруг тебя.

– Ты не можешь запретить людям существовать в одном пространстве со мной, Кадзуха! Это уже перебор.

– Летом правила меняются, Скарамучча, – Кадзуха развернул его к себе, игнорируя прохожих, которые могли их увидеть. – Весь год я делил тебя с университетом, с твоими одногруппниками, с шумом столовых. Теперь это время закончилось. Сейчас есть только этот парк, эта комната и мы. Я хочу, чтобы ты это осознал.

Он наклонился и поцеловал Скару – резко, властно, прямо посреди аллеи. Скара попытался отстраниться, его щеки вспыхнули от унижения и возбуждения одновременно, но Кадзуха лишь крепче вцепился в его затылок, запуская пальцы в черные волосы.

– Пусти... – выдохнул Скара, когда Кадзуха наконец дал ему вдохнуть. – Нас же увидят.

– Пусть видят, – Кадзуха прижался лбом к его лбу. – Пусть знают, что ты не один. Что у тебя есть тот, кто сожжет этот город, если тебе станет слишком холодно. Или слишком жарко.

Они купили мороженое и вернулись в общежитие. В комнате 304 Кадзуха сразу задернул плотные шторы, создавая искусственные сумерки. Он включил небольшой вентилятор, который начал мерно гудеть, гоняя по комнате прохладный воздух.

Скара сел на кровать, слизывая капли тающего шоколада с пальцев. Он чувствовал себя странно. Это лето обещало стать самым длинным в его жизни.

– Иди ко мне, – позвал Кадзуха, устраиваясь на своей кровати и похлопывая по месту рядом с собой.

– У меня есть своя кровать, если ты не заметил.

– С этого дня у нас одна кровать, Скара. Зачем тратить место в такой тесноте?

Скара хотел было возмутиться, выдать одну из своих фирменных колкостей, но, встретившись взглядом с Кадзухой, он увидел в нем такую бездну одиночества и одержимости, что все слова застряли в горле. Он медленно поднялся и пересел к нему.

Кадзуха тут же уложил его голову себе на колени, начиная медленно расчесывать его волосы пальцами.

– Я написал новое стихотворение сегодня утром, – прошептал Кадзуха. – Хочешь послушать?

– У меня есть выбор?

– В этом мире у нас обоих нет выбора, кроме как принадлежать друг другу. Слушай:

«Цикад надрывный крик в тени ветвей, И солнце плавит золото песка. Я запер дверь. В плену моих очей Твоя дрожит, мятежная душа...»

Скара закрыл глаза. Голос Кадзухи убаюкивал, обволакивал, словно теплая морская волна. Он чувствовал, как его воля медленно растворяется в этой заботе, в этой пугающей преданности.

– Ты правда... – Скара замялся, не зная, как сформулировать вопрос. – Ты правда считаешь, что мы сможем так прожить всю жизнь? В этой изоляции?

– Изоляция – это свобода, когда ты с тем, кого любишь, – Кадзуха наклонился и поцеловал его в закрытые веки. – Люди – это шум. Они приходят и уходят, они предают и забывают. Я никогда не забуду тебя, Скара. Я помню каждый твой шрам, каждую родинку. Я знаю твой страх перед грозой и твою любовь к горькому чаю. Кто еще в этом мире знает тебя так?

– Никто, – признал Скарамучча, и в его голосе прозвучала обреченность.

– Вот именно. Мы – два резонанса, нашедшие друг друга в пустоте. И я сделаю всё, чтобы эта пустота никогда не заполнила наше пространство.

Вечер опустился на кампус, окрашивая небо в багровые и фиолетовые тона. В комнате 304 стало совсем темно, только индикатор вентилятора светился маленькой синей точкой.

Кадзуха перестал читать стихи. Его руки скользнули ниже, под майку Скары, лаская его живот и ребра. Скара выгнулся навстречу, его дыхание стало рваным.

– Кадзуха... – прошептал он, нащупывая руку блондина и переплетая свои пальцы с его.

– Я здесь, – отозвался тот, притягивая его ближе. – Я всегда буду здесь.

Лето только начиналось. Впереди были бесконечные жаркие дни в саду, где они будут единственными хозяевами, и длинные, душные ночи в этой комнате, ставшей их личным раем и их личной преисподней. Скара знал, что к сентябрю он может окончательно потерять себя в этой всепоглощающей любви Кадзухи, но сейчас, чувствуя тепло его тела и слыша его уверенный шепот, он не хотел спасения.

– Пообещай мне одну вещь, – вдруг сказал Скара, когда Кадзуха уже начал покрывать его шею поцелуями.

– Всё, что угодно.

– Не давай мне уйти. Даже если я буду кричать. Даже если я буду ненавидеть тебя.

Кадзуха замер на мгновение, а затем его хватка стала почти болезненной. В темноте его глаза сверкнули, как у хищника.

– О, Скара... – Его голос дрогнул от с трудом сдерживаемого торжества. – Это обещание я сдержу с величайшим удовольствием. Ты никогда не покинешь эту комнату. По крайней мере, не без меня.

Скарамучча улыбнулся – горько, надломленно, но искренне. Он потянул Кадзуху на себя, вовлекая его в поцелуй, который пах летом, безумием и вечностью.

За окном цикады продолжали свой надрывный крик, и луна медленно поднималась над пустым университетом. В комнате 304 двое юношей окончательно растворялись друг в друге, создавая свой собственный мир, в котором не было места ни прошлому, ни будущему – только бесконечное, раскаленное «сейчас».

Кадзуха был прав: лето – это время перемен. И для них это лето стало моментом, когда маски были окончательно сброшены, а цепи – затянуты до предела. Но в этих цепях, как ни странно, Скарамучча впервые почувствовал себя на своем месте.

– Мой... – прошептал Кадзуха, срывая с него последнюю преграду одежды.

– Твой, – отозвался Скара, закрывая глаза и отдаваясь во власть багрового затмения, которое теперь всегда будет светить им обоим.

Июньское солнце завтра снова взойдет над Тейватом, но для жителей комнаты 304 оно больше не имело значения. У них было свое солнце – яростное, ревнивое и бесконечно преданное. Солнце, которое никогда не зайдет.