← Назад к обзору

Противоположности

Шелковые тени и багровый шепот

Ноябрь в университете Тейват окончательно сбросил маску мягкости. За окном общежития выл ледяной ветер, швыряя в стекло пригоршни мокрого снега, но внутри комнаты 304 воздух казался густым и неподвижным, словно застывшая смола.

Кадзуха вернулся поздно. Дополнительные лекции по древней литературе затянулись, а после он долго стоял на крыльце, вдыхая запах приближающейся бури. Ему нужно было остудить тот внутренний жар, который с каждым днем разгорался всё сильнее, стоило ему только подумать о своем колючем, невыносимом и бесконечно дорогом соседе.

Он повернул ключ в замке, ожидая услышать привычное ворчание или звук работающего ноутбука. Но в комнате царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом настольной лампы, которую Скара обычно не любил.

– Скара? Я вернулся, – негромко произнес Кадзуха, закрывая дверь.

Он замер, когда его взгляд упал на фигуру, стоящую у окна. Скарамучча не сидел за кодом и не читал. Он стоял, прислонившись спиной к подоконнику, и его поза выдавала крайнюю степень неловкости, граничащую с вызовом.

Кадзуха медленно прошел вглубь комнаты, и его дыхание на мгновение перехватило. На Скаре была его обычная безразмерная черная футболка, которая едва доходила до середины бедра, но ниже... Ниже виднелись очень короткие шорты, почти скрытые краем ткани, и тонкие черные чулки, доходящие до середины бедра, оставляя полоску бледной, фарфоровой кожи открытой.

Этот контраст — иссиня-черного нейлона и ослепительно белой кожи — ударил по чувствам Кадзухи сильнее, чем любой шторм.

– Ты... – Кадзуха остановился в двух шагах, не сводя взгляда с этой запретной полоски плоти. Его голос стал глубже, приобретая те самые опасные, вибрирующие нотки, которые Скара обычно старался игнорировать.

– Что «ты»? – Скарамучча дернул плечом, но его щеки залил густой, лихорадочный румянец. Он нервно оттянул край футболки вниз, хотя это ничего не меняло. – Мона проиграла мне в споре на прошлой неделе, и... и она сказала, что если я это не надену, она расскажет всему факультету, как я облажался с тем проектом.

– Мона? – Кадзуха медленно сократил расстояние, его глаза в полумраке вспыхнули багровым цветом, отражая свет лампы. – Значит, ты сделал это ради спора с ней?

– Да какая разница! – Скара сделал шаг навстречу, пытаясь вернуть себе привычную дерзость, но его голос дрогнул. – Тебе не нравится? Выглядит по-идиотски, я знаю. Можешь не смеяться, я сейчас же это сниму.

Он хотел обойти Кадзуху, чтобы скрыться в ванной, но блондин мгновенно перехватил его за талию, притягивая к себе. Хватка была властной, почти болезненной.

– С чего ты взял, что мне не нравится? – прошептал Кадзуха прямо в его губы. – Это... это лучшее, что я видел в этой комнате с момента нашего заселения.

Скара замер, его руки невольно уперлись в грудь Кадзухи. Он чувствовал, как бешено бьется сердце соседа, и это осознание собственной власти над этим спокойным «философом» отозвалось в нем сладкой дрожью.

– Ты маньяк, Кадзуха, – выдохнул Скара, но не отстранился. Напротив, он чуть подался вперед, дразняще касаясь носом его щеки. – Я думал, ты любишь чистоту и гармонию, а не... это.

– Ты и есть моя гармония, – Кадзуха опустил одну руку ниже, его пальцы коснулись края чулка, обводя кружевную резинку. – Но сейчас во мне нет чистоты. Только желание присвоить тебя окончательно. Чтобы ни одна Мона, ни один человек в этом университете даже не смел представлять тебя таким.

Он подхватил Скару под бедра, заставляя того обхватить его талию ногами. Скарамучча вскрикнул от неожиданности, вцепляясь в плечи Кадзухи, когда тот в несколько шагов преодолел расстояние до кровати и повалил его на матрас, мгновенно нависая сверху.

– Кадзуха, подожди... – Скара попытался вдохнуть, но губы блондина уже впились в его шею, оставляя там влажные, горячие следы.

– Нет, – отрезал Кадзуха, и в этом коротком слове было столько собственнической ярости, что Скара невольно зажмурился. – Ты надел это для меня, осознанно или нет. И теперь ты будешь принадлежать мне до последнего вздоха этой ночи.

Кадзуха начал срывать с него футболку, его движения были резкими, лишенными привычной нежности. Когда Скара остался в одних чулках и коротких шортах, Кадзуха на мгновение замер, любуясь им. Свет лампы подчеркивал каждый изгиб его стройного тела, каждую родинку.

– Красиво, – выдохнул Кадзуха, и его рука скользнула по внутренней стороне бедра Скары, прямо над резинкой чулка. – Слишком красиво для этого мира.

– Тогда закрой дверь, – прохрипел Скара, его пальцы судорожно сжали простыни. – И сделай так, чтобы я забыл, как меня зовут.

Кадзуха не заставил себя ждать. Его поцелуи стали требовательными, почти грубыми. Он кусал его губы, его ключицы, словно пытался оставить на Скаре как можно больше своих меток. Скарамучча отвечал с той же страстью, его ногти впивались в спину Кадзухи, оставляя длинные красные борозды.

– Ты мой, – шептал Кадзуха между рваными вдохами. – Скажи это.

– Твой... – стонал Скара, выгибаясь под его руками. – Черт бы тебя побрал, Кадзуха, я твой!

Когда Кадзуха избавился от последних преград, их близость стала похожа на столкновение двух стихий. В тесной комнате общежития, под вой ветра за окном, они создавали свой собственный шторм. Кадзуха действовал властно, не давая Скаре ни секунды передышки, заполняя собой всё его существо.

– Посмотри на меня, – приказал Кадзуха, переплетая свои пальцы с пальцами Скары и прижимая его руки к подушке.

Скарамучча открыл глаза. Взгляд Кадзухи был пугающим — в нем не было дзен-буддистского спокойствия, только бесконечная, пожирающая ревность и обожание. Это был взгляд человека, который готов сжечь весь мир, если кто-то посмеет коснуться его сокровища.

– Я никогда не отпущу тебя, – произнес Кадзуха, его голос вибрировал от напряжения. – Ты понимаешь это? Ты заперт здесь, со мной. Навсегда.

– Я и не... ухожу, – выдавил Скара, его лицо было искажено наслаждением и болью. – Просто... продолжай.

Ритм стал невыносимым. Скарамучча метался по кровати, его голова откидывалась назад, а из горла вырывались рваные, хриплые звуки. Чулки, которые так понравились Кадзухе, теперь были спутаны, одна резинка сползла, но это только добавляло картине какой-то порочной, отчаянной красоты.

Когда кульминация накрыла их, Скара вскрикнул, вцепляясь в плечи Кадзухи так крепко, словно боялся рассыпаться на части. Кадзуха содрогнулся, прижимаясь к нему всем телом, пряча лицо в его плече и тяжело дыша.

Тишина, наступившая после, была густой и влажной. Слышно было только, как бьются их сердца — в унисон, заглушая шум метели за окном.

Кадзуха медленно отстранился, но не ушел. Он лег рядом, притягивая обмякшее тело Скары к себе, укрывая их обоих одеялом. Он начал осторожно поправлять растрепанные черные волосы юноши, его движения снова стали мягкими, почти благоговейными.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

Скарамучча только фыркнул, утыкаясь носом в его грудь. Его лицо всё еще пылало, а тело дрожало от пережитого шока.

– Ненавижу тебя, – пробормотал он, но при этом обнял Кадзуху за талию, прижимаясь еще плотнее. – Ты просто ненормальный. Ревнивый, сумасшедший поэт.

– Я знаю, – Кадзуха улыбнулся, целуя его в макушку. – Но ты сам надел эти чулки. Ты знал, что это со мной сделает.

– Я не знал, что ты превратишься в дикого зверя! – Скара приподнялся на локте, глядя на него снизу вверх. – Мона просто пошутила, а ты... ты чуть не сломал мне кровать. И спину.

Кадзуха перехватил его взгляд, и в его глазах снова промелькнула та самая багровая искра.

– Я просто защищаю то, что принадлежит мне. Если кто-то еще увидит тебя в таком виде, Скара... я не ручаюсь за сохранность этого университета.

– Ты яндере, Кадзуха. Самый настоящий, – Скарамучча покачал головой, но в его голосе не было страха. Скорее, странное, извращенное удовлетворение. – Но, кажется, мне это даже нравится.

Кадзуха притянул его к себе для долгого, ленивого поцелуя.

– Завтра я выброшу эти чулки, – прошептал он в губы Скары.

– Эй! Они дорогие!

– Я куплю тебе новые. Другого цвета. Те, которые будешь видеть только я. Здесь, за закрытой дверью.

Скара хотел было возмутиться, но усталость и тепло чужого тела взяли верх. Он закрыл глаза, чувствуя, как рука Кадзухи собственнически покоится на его бедре, прямо там, где кожа всё еще горела от прикосновений.

– Ладно, – сдался Скарамучча. – Но ты купишь мне еще и те пирожные из кондитерской за углом. В качестве компенсации за моральный ущерб.

– Договорились, – Кадзуха прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. – Спи, мой маленький шторм. Ветер утих.

В комнате 304 стало совсем тихо. Ноябрьская буря продолжала бушевать снаружи, но внутри, за плотно задернутыми шторами, двое юношей нашли свой собственный покой — странный, надломленный и пугающе крепкий. Скарамучча заснул, чувствуя себя пойманным в золотую клетку, а Кадзуха бодрствовал еще несколько минут, слушая его дыхание и зная, что теперь этот резонанс не прервется никогда.