← Назад к обзору

Псих, но мой

Холодный блеск карих глаз

Две недели в стерильной тишине больничной палаты показались Нику вечностью. После операции голова гудела, словно внутри поселился рой разъяренных ос, но с каждым днем боль отступала, оставляя после себя лишь странную пустоту и тонкий шрам, скрытый под отросшими светлыми прядями. Джастин не приходил. Ни разу. О его существовании напоминали лишь счета, которые оплачивались вовремя, и лучшие лекарства, которые приносили медсестры с таким видом, будто обслуживали принца крови.

Ник ненавидел эту заботу. Она душила его сильнее, чем болезнь. Каждый глоток дорогого сока и каждая чистая простыня кричали о том, что он больше не принадлежит себе. Он продан. Заклеймен невидимым знаком клана, чей наследник решил поиграть в спасителя.

Когда врач, наконец, подписал выписку, Ник почти бегом покинул здание госпиталя. Ему хотелось смыть с себя запах антисептиков и, что важнее, запах чужого покровительства. Он добрался до своего района на автобусе, прижимая к груди рюкзак. Его старая пятиэтажка встретила его привычным запахом сырости и облупившейся краской на перилах. Это было его место. Его крепость, пусть и шаткая.

Ник дрожащими пальцами вставил ключ в замочную скважину. Он помнил, в каком состоянии оставил квартиру: брошенная на пол куртка, гора немытой посуды в раковине, раскрытые учебники по биологии на столе — он готовился к тесту, когда сознание просто погасло, и соседи вызвали скорую.

Он толкнул дверь и замер.

В квартире пахло не пылью и одиночеством. В воздухе висел тяжелый, терпкий аромат дорогого табака, кожи и чего-то опасно-мускусного. Запах, который Ник узнал бы из тысячи. Запах Джастина.

Альфа сидел за его маленьким кухонным столом, развалившись на хлипком стуле, который под его весом казался игрушечным. На Джастине была черная футболка, открывающая татуировки на руках, и неизменные кожаные штаны. Он вертел в пальцах зажигалку, лениво наблюдая за тем, как Ник застыл в дверях.

Но поразило Ника не присутствие альфы. Квартира была... другой. Вещи не валялись на полу — они были аккуратно сложены. Посуда в раковине исчезла, а на плите стоял пакет с едой из дорогого ресторана. Холодильник, который раньше жалобно гудел пустотой, теперь был забит продуктами.

– Ты что здесь забыл, подонок? – голос Ника сорвался на хрип, но в глазах мгновенно вспыхнуло прежнее пламя. – Кто дал тебе право входить сюда?

Джастин медленно поднял взгляд. В его глазах не было насмешки, которую Ник ожидал увидеть. Там было что-то темное, тягучее и пугающе внимательное.

– Я купил этот дом вчера, Николас, – спокойно ответил Джастин, щелкнув зажигалкой. Огонек на секунду осветил шрам на его щеке. – Так что теперь я имею право входить в любую дверь. Но в твою мне зайти хотелось больше всего.

Ник бросил рюкзак на пол и сделал шаг вперед, сжимая кулаки.

– Убирайся. Я серьезно. Ты оплатил операцию, я помню о своем долге, но это не значит, что ты можешь рыться в моих вещах!

– В твоих вещах? – Джастин усмехнулся, указывая на стол. – Ты называешь этим словом мусор, среди которого жил? Я просто навел порядок. Терпеть не могу хаос.

Взгляд Ника упал на стол, и его сердце пропустило удар. Среди стопок учебников стояла маленькая деревянная рамка. На старой, чуть выцветшей фотографии семилетний мальчик с копной светлых волос смеялся, прижимая к себе рыжего котенка. Это был единственный снимок, оставшийся у Ника из жизни «до» детдома. Единственное доказательство того, что когда-то он умел улыбаться и чувствовать себя в безопасности.

Джастин протянул руку и коснулся пальцем стекла на фотографии, прямо там, где было лицо маленького Ника.

– Ты здесь совсем другой, – негромко произнес альфа. – Куда делся этот ребенок, омежка? Неужели мир так быстро вытравил из тебя эту улыбку?

– Не смей к ней прикасаться! – Ник сорвался на крик. Он подлетел к столу, пытаясь выхватить рамку, но Джастин оказался быстрее.

Он резко поднялся, перехватывая запястье Ника. Хватка была железной, но на этот раз в ней не было той грубой жестокости, что за спортзалом. Джастин потянул его на себя, заставляя Ника врезаться грудью в свое твердое тело.

– Отпусти меня, – прошипел Ник, пытаясь вырваться. – Ты обещал, что я буду твоим рабом, а не комнатной собачкой. Хватит играть в заботливого папочку, это тебе не идет!

– Ты прав, – Джастин наклонился к самому его лицу, обжигая дыханием. – Забота — это не мое. Но я две недели не слышал твоего дерзкого голоса. И знаешь что? Мне стало скучно.

– Найди себе другую игрушку, в городе полно омег, которые раздвинут ноги за одну твою улыбку! – Ник почти рычал, его грудь тяжело вздымалась. – Почему я? Почему ты не оставишь меня в покое?

Джастин молчал несколько секунд, глядя прямо в ярко-голубые глаза, в которых сейчас плескалась чистая, незамутненная ненависть. Он и сам не знал ответа. Эти две недели он бесился, срывался на своих людях, гонял на мотоцикле по ночным трассам до звона в ушах, но перед глазами всё равно стоял бледный мальчишка на больничной койке. Он влюбился в эту непокорность, в этот дикий оскал, в это неумение сдаваться. Но признать это значило бы проиграть. А Джастин не умел проигрывать.

– Потому что ты принадлежишь мне, – выдохнул он. – А я не делюсь своими вещами.

Ник открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но Джастин не дал ему закончить. Он резко сократил последние миллиметры между ними и накрыл губы омеги своими.

Это не было похоже на поцелуи из дешевых романов. Это было столкновение двух стихий, грубое и властное. Джастин целовал так, как забирал чужие жизни — безжалостно, собственнически, выпивая весь воздух. Он смял губы Ника, пробуя на вкус его ярость и сопротивление.

Ник замер от шока. Его мир на мгновение схлопнулся до этого невозможного, абсурдного контакта. От Джастина пахло опасностью, но этот запах вдруг показался самым правильным в мире. На секунду — всего на одну короткую секунду — Ник перестал бороться. Его тело, измученное болезнью и одиночеством, предательски отозвалось на чужую силу.

Но разум включился мгновенно. Ник с силой оттолкнул Джастина, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его лицо пылало, а глаза метали молнии.

– Никогда... – он задыхался. – Никогда больше не делай этого.

Джастин стоял напротив него, тяжело дыша. На его губах играла странная, почти болезненная ухмылка. Он выглядел так, будто только что совершил преступление и ни капли об этом не жалел.

– Ты дрожал в моих руках, Николас, – заметил он, поправляя воротник футболки. – Твое тело не умеет лгать так хорошо, как твой язык.

– Мое тело просто в шоке от твоей наглости! – Ник схватил первую попавшуюся вещь со стола — какой-то учебник — и замахнулся, но вовремя остановился. – Уходи. Пожалуйста. Просто уйди.

Джастин медленно кивнул, словно удовлетворенный результатом. Он направился к двери, но у самого выхода обернулся.

– Завтра утром за тобой приедет машина. Ты переезжаешь ко мне. Это не обсуждается. Твои вещи уже упакованы в те коробки в углу.

Ник только сейчас заметил две большие картонные коробки, стоящие у шкафа.

– Ты... ты сумасшедший! – крикнул он вслед. – Я не поеду!

– Поедешь, – голос Джастина донесся уже из коридора, холодный и уверенный. – Или я прикажу снести этот дом вместе с тобой. Выбирай, что тебе дороже: твоя гордость или твоя жизнь, которую я тебе подарил.

Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком.

Ник сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. Его трясло. В голове всё еще стоял вкус Джастина — горький виски и крепкий табак. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот спас его. Ненавидел за то, что тот залез в его квартиру, в его прошлое, в его мысли.

Он посмотрел на фотографию в рамке. Маленький мальчик продолжал улыбаться, не зная, что через десять лет его жизнь превратится в поле битвы, где единственным законом будет воля одного безумного альфы.

– Я не сломаюсь, – прошептал Ник в пустоту кухни. – Слышишь, Джастин? Ты можешь забрать меня из этого дома, но ты никогда не заберешь меня у самого себя.

В ту ночь Ник так и не уснул. Он сидел на подоконнике, глядя на огни города, и чувствовал, как внутри него зреет что-то новое. Не просто сопротивление, а холодный, расчетливый план. Если Джастин хочет игры в «хозяина и слугу», он её получит. Но Ник позаботится о том, чтобы правила этой игры изменились в самый неподходящий для альфы момент.

А в нескольких километрах от него, в роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба, Джастин сидел у окна с гитарой в руках. Он не играл, просто перебирал струны, слушая их печальный звон. Он думал о голубых глазах, в которых читалась смерть, и о том, что впервые в жизни он нашел что-то по-настоящему ценное. И это «ценное» ненавидит его каждой клеткой своего тела.

– Добро пожаловать в мой ад, Николас, – тихо произнес Джастин, глядя на отражение города в стекле. – Надеюсь, тебе здесь понравится. Потому что я тебя никуда не отпущу.

Завтрашний день обещал стать началом конца для них обоих. Или, возможно, началом чего-то такого, для чего в языке омегаверса еще не придумали названия.