← Назад к обзору

Ранудатакжмд

Колыбель из колючей проволоки

Свет в комнате был приглушенным, янтарным, создающим иллюзию уюта, от которой Хёнджина тошнило сильнее, чем от токсикоза. Он сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрел в одну точку. На прикроватном столике стоял поднос с изысканным завтраком: свежевыжатый сок, каша на миндальном молоке и ягоды. Всё это выглядело как натюрморт из журнала о красивой жизни, но для Хёнджина это была еда для заключенного, которого откармливают перед казнью.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Минхо. Он больше не носил школьную форму — теперь на нем были дорогие домашние брюки и мягкий кашемировый свитер, но взгляд оставался прежним: властным, оценивающим, не терпящим возражений.

– Ты снова ничего не съел, куколка, – Минхо подошел ближе, и запах сандала мгновенно заполнил пространство, вытесняя аромат ягод. – Ты же знаешь, я не люблю, когда мои приказы игнорируют.

– Я не хочу быть матерью, Минхо, – голос Хёнджина прозвучал надломленно, он даже не поднял взгляда. – Ты слышишь меня? Я не хочу рожать это... это существо. Я не просил об этом. Я не просил тебя запирать меня здесь.

Минхо медленно опустился на край кровати. Его рука, теплая и тяжелая, легла на живот Хёнджина. Омега вздрогнул и попытался отстраниться, но альфа лишь крепче прижал ладонь, чувствуя через тонкую ткань футболки едва уловимое тепло чужого тела.

– Тише, Хёнджин-и, – прошептал Минхо, и в его голосе проскользнула пугающая, почти безумная нежность. – Не говори так. Зачем ты обижаешь его? Он же всё слышит. Каждое твоё злое слово ранит его маленькое сердце.

– У него нет сердца! – выкрикнул Хёнджин, наконец посмотрев на Минхо глазами, полными слез и ненависти. – Это просто сгусток клеток, рожденный из насилия и боли! Это твой трофей, твоя новая игрушка, но не мой ребенок! Я ненавижу его так же сильно, как ненавижу тебя!

Лицо Минхо на мгновение окаменело. Он резко подался вперед, хватая Хёнджина за затылок и заставляя смотреть прямо в свои темные, бездонные глаза.

– Никогда. Больше. Не смей. Так. Говорить, – каждое слово он вбивал, как гвоздь в гроб. – Ты будешь его матерью. Ты будешь любить его больше жизни, потому что я так решил. Ты будешь качать его на руках, ты будешь петь ему песни, и ты будешь благодарить небо за то, что я выбрал именно тебя, чтобы ты выносил моего наследника.

– Ты сумасшедший... – Хёнджин всхлипнул, пытаясь вырваться. – Ты просто больной психопат.

– Возможно, – Минхо вдруг улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. Он отпустил затылок омеги и снова начал нежно поглаживать его живот. – Но я — единственный, кто у тебя остался. Твои родители приняли компенсацию от моего отца и уехали из страны. Твои друзья из школы... ты же знаешь, что они о тебе говорят? Для них ты — шлюха, которая удачно пристроилась под крыло лидера. Только я ценю тебя. Только я забочусь о том, чтобы ты был сыт и в безопасности.

– Безопасность в клетке? – Хёнджин горько рассмеялся, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Ты даже окна заколотил, Минхо! Я не видел солнца три дня!

– Солнце вредно для твоей нежной кожи, – Минхо взял со стола стакан с соком и поднес к губам Хёнджина. – Пей. Ради него. Он голоден, и он чувствует твою злость. Ты же не хочешь, чтобы он родился слабым? Ты не хочешь, чтобы он страдал из-за твоего упрямства?

– Я хочу, чтобы его вообще не было! – Хёнджин оттолкнул стакан, и оранжевая жидкость выплеснулась на белоснежное одеяло, расползаясь ярким пятном, похожим на кровь.

Минхо замер. В комнате воцарилась звенящая тишина. Хёнджин сжался, ожидая удара, ожидая, что сейчас альфа сорвется и покажет свое истинное лицо, то, которое он видел в школьной подсобке. Но Минхо лишь медленно поставил стакан обратно.

– Ты ведешь себя как капризный ребенок, – тихо сказал он, поднимаясь с кровати. – Но я прощаю тебя. Гормоны делают тебя неуравновешенным. Завтра приедет врач, он выпишет тебе успокоительное. А пока... раз ты не хочешь есть сам, я помогу тебе.

Минхо вышел из комнаты и вернулся через минуту с кожаным ремнем в руках. Хёнджин похолодел, его зрачки расширились от ужаса.

– Нет... Минхо, не надо, пожалуйста... – он начал пятиться к изголовью кровати.

– Я не хочу причинять тебе боль, куколка, – Минхо начал медленно наматывать ремень на кулак. – Но ты должен понять: твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно принадлежит мне и нашему сыну. И если ты не хочешь заботиться о нем добровольно, я заставлю тебя.

Он рывком схватил Хёнджина за щиколотку и подтянул к себе. Омега закричал, впиваясь ногтями в простыни, но силы были неравны. Минхо перевернул его на живот и, придавив своим весом, завел его руки за спину, связывая запястья ремнем.

– Отпусти! Мне больно! – Хёнджин бился под ним, задыхаясь от собственной беспомощности.

– Это для твоего же блага, – прошептал Минхо ему в самое ухо, обдавая горячим дыханием. – Теперь ты будешь лежать спокойно, пока я тебя кормлю. И ты не посмеешь выплюнуть ни одной ложки.

Следующий час превратился для Хёнджина в бесконечный кошмар. Минхо кормил его с ложечки, зажимая нос, когда омега отказывался открывать рот, и заставляя глотать. Каждый глоток сопровождался унизительными похвалами.

– Вот так, хороший мальчик. Видишь, как это просто? Ты ешь, и он растет. Он радуется, Хёнджин-и. Я чувствую, как он успокаивается внутри тебя.

Когда поднос опустел, Минхо не стал развязывать его. Он перевернул Хёнджина на спину, глядя на его заплаканное, покрасневшее лицо.

– Ты будешь любить его, – повторил Минхо, проводя пальцами по опухшим губам омеги. – Когда ты впервые увидишь его глаза, ты поймешь, что всё это было не зря. Ты забудешь школу, забудешь боль. Останешься только ты, я и он. Идеальная семья.

– Ты монстр... – прохрипел Хёнджин, чувствуя, как ремень впивается в кожу запястий.

– Я твой альфа, – поправил его Минхо, наклоняясь и запечатлевая на его лбу долгий, почти благоговейный поцелуй. – И я никогда не позволю тебе разрушить то, что мы создали. Даже если мне придется держать тебя связанным все девять месяцев.

Минхо поднялся и поправил свитер.

– Я приду вечером. Постарайся поспать. И не думай о плохом — он всё чувствует. Не обижай его своими мыслями, Хёнджин. Он — единственное чистое, что есть в твоей жизни.

Дверь закрылась, и щелчок замка снова отрезал Хёнджина от реальности. Он лежал на кровати, связанный, раздавленный и опустошенный. Его взгляд упал на пятно от сока на одеяле. Оно медленно подсыхало, становясь темным и некрасивым.

Хёнджин закрыл глаза. Ему казалось, что он тонет в липком, сладком сиропе, из которого нет выхода. Он чувствовал свой живот — тяжелый, чужой, пугающий.

– Я не буду тебя любить, – прошептал он в тишину пустой комнаты. – Никогда.

Но где-то в глубине души, под слоями страха и ненависти, начало зарождаться жуткое, парализующее чувство. Это не была любовь, это был инстинкт выживания, который заставлял его тело адаптироваться к воле хозяина. И это пугало Хёнджина больше всего — осознание того, что Минхо может оказаться прав. Что однажды он действительно проснется и поймет, что у него больше нет сил ненавидеть.

За окном, скрытым за тяжелыми щитами, шумел город, жили люди, которые даже не догадывались о существовании этой золотой гробницы. А в центре этой гробницы лежал омега, чей мир сузился до размеров одной комнаты и воли одного человека, решившего поиграть в бога.

– Мама... – невольно вырвалось у Хёнджина, и он сам испугался этого слова.

Он не звал свою мать. Он звал ту часть себя, которую Минхо так яростно пытался пробудить — покорную, заботливую, сломленную. И в этой тишине, нарушаемой только его собственным всхлипыванием, Хёнджин впервые ощутил, как внутри него что-то шевельнулось. Это было едва заметно, как трепет крыльев бабочки, но этого было достаточно, чтобы он закричал от ужаса, понимая, что его тело окончательно предало его, выбирая жизнь в плену вместо свободы в смерти.