← Назад к обзору

Ранудатакжмд

Осколки материнского сердца

Тишина в детской комнате была неестественной, почти осязаемой. Она не была мирной, как в домах счастливых семей, она была натянутой, как струна, готовая лопнуть в любой момент. Хёнджин сидел в кресле-качалке, обтянутом дорогой кожей, и смотрел в окно, которое Минхо наконец-то открыл, заменив деревянные щиты на небьющееся бронированное стекло. Сеул внизу жил своей жизнью, мерцая огнями, а здесь, на тридцатом этаже элитного пентхауса, время застыло в липком ожидании катастрофы.

Прошла неделя с тех пор, как Хёнджин произвел на свет это существо. Мальчик. Альфа. Маленькая копия человека, который разрушил его жизнь.

Из колыбели, стоявшей в центре комнаты под балдахином, донесся слабый, хриплый писк. Это не был требовательный крик здорового младенца, это был звук угасающей жизни. Ребенок не ел уже почти сутки.

Дверь открылась, и в комнату вошел Минхо. Его шаги были тяжелыми, в воздухе мгновенно разлился запах сандала, смешанный с едким ароматом тревоги и ярости. Он не переоделся после работы, на нем был строгий черный костюм, который делал его еще более холодным и пугающим.

– Он снова плачет, Хёнджин, – голос Минхо был низким, вибрирующим от сдерживаемого гнева. – Врач сказал, что он теряет в весе. Смесь, которую привезли из Германии, он выплевывает. Он не принимает ничего, кроме тебя.

Хёнджин даже не повернул головы. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а под глазами залегли глубокие тени.

– Пусть умирает, – прошептал он, и его голос был сухим, как осенний лист. – Это будет милосердием для него. Родиться от такого, как ты, и такой, как я... у него нет будущего.

Минхо в два шага преодолел расстояние до кресла и, схватив Хёнджина за подбородок, заставил его смотреть на себя. Глаза альфы горели опасным огнем.

– Ты не посмеешь, – прошипел Минхо. – Ты выносил его. Ты прошел через этот ад не для того, чтобы сейчас просто смотреть, как он увядает. Это Минхёк. Мой сын. Твой сын. Наследник Ли.

– Он — твоё клеймо на мне, – Хёнджин попытался оттолкнуть его руку, но Минхо держал крепко. – Каждое его движение, каждый крик напоминает мне о том, что ты со мной сделал. Я не могу на него смотреть. В нем твои глаза, Минхо. В нем твоя жестокость.

– В нем твоя жизнь! – выкрикнул Минхо, и его голос эхом отразился от стен. – Посмотри на него!

Он рывком поднял Хёнджина с кресла и потащил к колыбели. Омега упирался, его ноги подкашивались, но Минхо был неумолим. Он заставил его наклониться над колыбелью.

Там, среди облака шелка и кружев, лежал крошечный комочек. Кожа ребенка была красноватой, а кулачки сжаты так сильно, что побелели костяшки. Малыш снова пискнул, и его веки дрогнули, приоткрывая глаза — темные, глубокие, точь-в-точь как у Ли Минхо.

– Он голоден, Хёнджин, – уже тише сказал Минхо, и в его голосе послышалось что-то похожее на мольбу, смешанную с угрозой. – Твоё молоко — это единственное, что может его спасти. Твои инстинкты должны были проснуться. Ты же омега.

– Я — человек, которого ты сломал, – Хёнджин зажмурился, чтобы не видеть этого маленького лица. – Мои инстинкты мертвы. Ты сам их выжег в той подсобке, помнишь? А потом в этой комнате, когда связывал мне руки.

Минхо внезапно отпустил его. Он отошел к окну, тяжело дыша. Наступила тишина, прерываемая только жалобным всхлипом Минхёка.

– Если он умрет, Хёнджин, – Минхо заговорил, не оборачиваясь, – я не просто запру тебя здесь. Я уничтожу всё, что тебе еще дорого. Твои воспоминания, твои надежды... я сделаю так, что ты будешь молить о смерти каждый час, но я не дам тебе умереть. Ты будешь жить в этой пустоте вечно.

– Ты и так это делаешь, – ответил Хёнджин, обхватывая себя руками.

Его грудь отозвалась резкой, распирающей болью. Молоко прибывало, природа брала своё, игнорируя протесты разума. Футболка намокла, и этот сладковатый запах начал заполнять комнату, смешиваясь с запахом младенца.

Минхёк в колыбели зашевелился активнее. Он почувствовал близость матери, почувствовал запах еды. Его ротик открылся в поисках груди, и он издал звук, который был похож на сдавленный стон.

Хёнджин почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Это не было прощением. Это не было любовью к Минхо. Это было что-то первобытное, темное и властное, что поднималось из самых глубин его естества. Его тело, его матка, его кровь — всё это теперь кричало о том, что маленькое существо в колыбели нуждается в нем.

Он медленно подошел к кроватке. Его руки дрожали.

– Что ты делаешь? – Минхо обернулся, его взгляд был настороженным.

– Уйди, – коротко бросил Хёнджин.

– Хёнджин...

– Я сказал — уйди! – сорвался на крик омега. – Я не хочу, чтобы ты видел это. Я не хочу, чтобы ты был частью этого момента. Убирайся!

Минхо помедлил, его челюсти сжались, но он увидел что-то в глазах Хёнджина — какую-то новую, дикую решимость. Он молча кивнул и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Хёнджин остался один с ребенком. Он медленно протянул руки и взял Минхёка. Малыш был пугающе легким и горячим. Стоило Хёнджину прижать его к себе, как ребенок мгновенно затих, уткнувшись носом в его шею.

– Маленький монстр, – прошептал Хёнджин, и слезы, которые он сдерживал столько дней, наконец потекли по его щекам. – Зачем ты пришел в этот мир? Зачем ты выбрал меня?

Он сел обратно в кресло и расстегнул пуговицы на рубашке. Его кожа горела. Когда он приложил Минхёка к груди, ребенок сначала замер, словно не веря своему счастью, а затем жадно, с каким-то отчаянным упорством вцепился в сосок.

Боль была резкой, но за ней последовало странное, почти экстатическое облегчение. Хёнджин почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он смотрел на крошечную ручку, которая легла на его грудь, на эти тонкие пальчики с прозрачными ноготками.

Это был альфа. Через двадцать лет он может стать таким же, как Минхо. Он может так же ломать чужие жизни, так же брать то, что хочет, не спрашивая согласия. Эта мысль должна была вызвать отвращение, но сейчас, когда Минхёк жадно пил его молоко, Хёнджин чувствовал только одно: это его продолжение. Его плоть и кровь. Единственное, что у него осталось в этом мире, где всё остальное принадлежало Ли Минхо.

– Я не дам тебе стать таким, как он, – прошептал Хёнджин, поглаживая ребенка по мягким волосам. – Я научу тебя чувствовать боль. Я научу тебя быть человеком, а не зверем.

Минхёк прервался на секунду, издал довольный звук и снова принялся за еду. Его маленькое тело расслабилось, дыхание стало ровным.

Хёнджин качался в кресле, глядя в пустоту. Он понимал, что этот момент — его окончательное поражение. Приняв этого ребенка, он принял свою цепь. Он больше никогда не сможет сбежать, он никогда не сможет просто исчезнуть. Теперь он навсегда связан с этим домом, с этим альфой, с этой фамилией.

Но в то же время он чувствовал странную, ядовитую силу. Теперь у него было оружие. Это маленькое существо было единственным, что Минхо любил по-настоящему, единственным, ради чего он был готов на всё.

Дверь приоткрылась. Минхо не вошел, он просто стоял в проеме, глядя на них. В полумраке его лицо казалось мягче, а в глазах блестело что-то, подозрительно похожее на слезы облегчения.

– Он ест? – шепотом спросил Минхо.

Хёнджин не ответил. Он лишь крепче прижал ребенка к себе, закрывая его от взгляда альфы, словно защищая свою единственную добычу.

– Иди сюда, Минхо, – вдруг сказал Хёнджин. Его голос был холодным, но в нем больше не было страха.

Минхо осторожно подошел и сел на пол у ног Хёнджина, положив голову ему на колени. Это была поза абсолютного подчинения, несвойственная лидеру, хищнику, хозяину.

– Ты победил, – Хёнджин положил свободную руку на затылок Минхо, запуская пальцы в его волосы. – Ты привязал меня к себе так, как не смог бы ни один замок.

– Я просто хотел, чтобы мы были семьей, – пробормотал Минхо, прикрыв глаза.

– Семья не строится на крови и насилии, – Хёнджин дернул его за волосы, заставляя поднять голову. – Но раз ты так хотел этого ребенка... помни. Теперь я — его мир. И если ты хоть раз причинишь мне боль, если ты хоть раз заставишь меня плакать при нем — он вырастет и возненавидит тебя. Я об этом позабочусь.

Минхо посмотрел на Хёнджина, затем на спящего у груди Минхёка. Он взял руку омеги и прижал её к своим губам.

– Хорошо, – ответил он. – Пусть будет так. Главное, что вы здесь.

Хёнджин отвернулся к окну. Он знал, что это не конец его кошмара, а лишь начало новой главы. Но теперь, когда внутри него проснулось это темное, защитное чувство матери-омеги, он был готов бороться. Не за свою свободу — её больше не существовало, — а за то, чтобы этот маленький альфа, сосавший его грудь, никогда не узнал, какой ценой было куплено его право на жизнь.

Минхёк отпустил грудь и сладко зевнул, засыпая окончательно. Хёнджин аккуратно застегнул рубашку, чувствуя, как тепло ребенка согревает его остывшее сердце.

– Мой, – одними губами произнес он, глядя на сына.

В эту ночь в пентхаусе Ли Минхо впервые было тихо. Зверь обрел свою колыбель, а жертва — свою единственную причину продолжать дышать в мире, пахнущем сандалом и кровью. Колыбель из колючей проволоки стала их общим домом, и никто из них уже не знал, где заканчивается любовь и начинается вечное проклятие.