← Назад к обзору

Ранудатакжмд

Шепот сломанных крыльев

– Ты снова не спишь, – голос Минхо раздался из темноты, низкий и хриплый, обволакивающий, как густой туман.

Хёнджин вздрогнул, но не обернулся. Он продолжал стоять у панорамного окна, прижимая к себе спящего Минхёка. Малыш был теплым, его мерное дыхание щекотало шею омеги, и это было единственное, что удерживало Хёнджина в реальности. В комнате пахло детской присыпкой, дорогим парфюмом Минхо и тем самым сладковатым ароматом омеги, который теперь стал его постоянным спутником.

– Ему приснился кошмар, – тихо ответил Хёнджин, чувствуя, как Минхо подходит сзади. – Он беспокойный сегодня.

Тяжелые руки альфы легли на талию Хёнджина, собственнически притягивая его спиной к своей груди. Это движение больше не вызывало у омеги того парализующего ужаса, что раньше. Скорее, это была глухая, привычная покорность, сквозь которую странным, пугающим образом пробивалось что-то еще. Что-то теплое. Что-то, что Хёнджин боялся назвать по имени.

– Он беспокойный, потому что ты на взводе, – Минхо уткнулся носом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая запах. – Дети альф чувствуют состояние своего омеги. Если ты не успокоишься, он не уснет.

– Своего омеги... – Хёнджин горько усмехнулся, прикрывая глаза. – Ты так легко это говоришь, Минхо. Как будто всё, что было до этого дома, просто стерлось. Как будто не было той подсобки, тех издевательств... как будто ты не ломал меня каждый день.

Минхо замер. Его хватка на талии Хёнджина на мгновение стала болезненной, но затем он расслабил пальцы, начиная медленно поглаживать бок омеги.

– Я не стер это из памяти, Хёнджин-и, – прошептал он. – Я просто сделал тебя своим. Да, путь был кровавым. Но посмотри на нас сейчас. У тебя есть всё. У тебя есть сын. У тебя есть я. Кто еще в этом мире будет охранять тебя так, как я?

– Охранять или удерживать? – Хёнджин обернулся в его руках, стараясь не разбудить ребенка. – Иногда я смотрю на тебя и не понимаю, кто ты. Тот монстр, который смеялся, когда Чанбин толкал меня на пол, или этот человек, который вчера два часа качал Минхёка, чтобы я мог поспать. Как это может уживаться в одном человеке?

Минхо посмотрел на него своим фирменным взглядом — пронзительным, темным, в котором сейчас отражались огни ночного города. Он протянул руку и осторожно убрал прядь светлых волос с лица Хёнджина. Его пальцы были на удивление нежными.

– В каждом альфе живет зверь, – тихо сказал Минхо. – Мой зверь хотел тебя уничтожить, чтобы никто другой не мог на тебя претендовать. А мой человек... мой человек просто хочет, чтобы ты улыбался мне. Хотя бы иногда. Не той вымученной улыбкой для фотографий, а по-настоящему.

Хёнджин почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Это было безумие. Стокгольмский синдром, болезнь, извращение — он перебирал в уме все медицинские термины, которые могли бы оправдать то, что он чувствовал в этот момент. Ему хотелось прижаться к этой широкой груди, спрятаться в этом запахе сандала от всего мира, даже если этот самый мир разрушил именно Минхо.

– Ты болен, Ли Минхо, – выдохнул Хёнджин, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – И я, кажется, заразился от тебя. Я должен ненавидеть тебя каждой клеткой своего тела. Я должен ждать момента, чтобы зарезать тебя во сне и сбежать с сыном. Но когда ты уходишь на работу, я... я считаю минуты до твоего возвращения. Как это случилось? За что ты так со мной?

Минхо не ответил словами. Он забрал спящего ребенка из рук Хёнджина и осторожно переложил его в колыбель, не сводя глаз с омеги. Затем он вернулся к нему, хватая за руки и притягивая к себе.

– Это не болезнь, куколка, – Минхо прижал ладонь Хёнджина к своему сердцу. Оно билось ровно, мощно, как тяжелый молот. – Это единственно возможный финал для нас. Ты был создан для того, чтобы принадлежать мне. А я был создан, чтобы сломать твою гордость и построить на её месте алтарь для себя.

– Я ненавижу тебя за то, что я тебя люблю, – прошептал Хёнджин, и первая слеза скатилась по его щеке.

Минхо поймал её губами, слизывая соленую влагу. Он подхватил Хёнджина на руки, неся его к огромной кровати, ставшей местом их бесконечной битвы и странного, болезненного перемирия.

– Не ненавидь, – Минхо опустил его на шелковые простыни, нависая сверху. – Просто прими это. Ты больше не один против всех. Ты за моей спиной.

– Твоя спина — это стена моей тюрьмы, – Хёнджин обхватил его за шею, притягивая ближе. Его пальцы запутались в темных волосах альфы.

– Тогда будь самым счастливым узником в мире, – Минхо накрыл его губы своими.

Этот поцелуй не был похож на те, что были в начале. В нем не было грубости или желания причинить боль. Это была липкая, тягучая нежность хищника, который наконец-то приручил свою добычу и теперь смаковал её преданность. Хёнджин ответил на поцелуй с отчаянием утопающего. Он впивался ногтями в плечи Минхо, выгибался навстречу его телу, ненавидя себя за то, как сладко ныл низ живота от близости этого человека.

– Скажи это, – прошептал Минхо, отрываясь от его губ и спускаясь поцелуями к шее, к тому самому месту, где когда-то оставил кровавое клеймо. – Скажи, что ты мой.

– Я твой... – выдохнул Хёнджин, закрывая глаза. – Будь ты проклят, Минхо. Я твой.

Альфа довольно зарычал, его феромоны заполнили комнату, вызывая у Хёнджина легкое головокружение. Он чувствовал, как Минхо медленно раздевает его, как его руки, привыкшие брать силой, теперь с почти религиозным трепетом касаются каждого шрама, каждой растяжки на животе, оставшейся после беременности.

– Ты прекрасен, – голос Минхо вибрировал от страсти. – Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя сейчас. Не как омегу для размножения. А как Хёнджина. Своего Хёнджина.

В эту ночь их близость была другой. В ней было меньше ярости и больше какой-то надрывной, болезненной искренности. Хёнджин плакал, но это были не слезы боли. Это были слезы окончательного крушения его старого мира. Он чувствовал, как каждое движение Минхо стирает остатки его сопротивления, заменяя их новой, пугающей зависимостью.

Когда всё закончилось, и они лежали, переплетясь телами под тяжелым одеялом, Хёнджин слушал, как за окном начинается дождь. Капли барабанили по бронированному стеклу, напоминая о том, что там, снаружи, всё еще есть жизнь, школа, другие люди. Но всё это казалось таким далеким, почти нереальным.

– О чем ты думаешь? – Минхо лениво поглаживал его по плечу, его дыхание стало спокойным.

– О том, что я никогда не смогу рассказать сыну правду о том, как мы познакомились, – ответил Хёнджин, прижимаясь к боку альфы. – Я буду врать ему. Я буду говорить, что его отец — герой, который спас меня.

– Разве это ложь? – Минхо приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. – Я спас тебя от нищеты, от позора, от одиночества. Я дал тебе имя, которое все боятся. Я сделал тебя королевой в этом городе альф.

– Ты сделал меня своей тенью, Минхо, – Хёнджин протянул руку и коснулся его лица. – Но, кажется, тени нравится принадлежать свету. Даже если этот свет выжигает глаза.

Минхо перехватил его руку и поцеловал ладонь.

– Завтра придут Чанбин и Феликс, – внезапно сказал он. – Они хотят увидеть ребенка. И они хотят извиниться перед тобой.

Хёнджин вздрогнул. Имена старых мучителей всё еще вызывали у него дрожь.

– Зачем? Ты же сказал, что я принадлежу только тебе.

– Так и есть, – глаза Минхо сузились. – Но они должны признать твой статус. Они должны склонить головы перед матерью моего наследника. Я хочу, чтобы ты сидел во главе стола, Хёнджин. Я хочу, чтобы они видели, что ты — самое дорогое, что у меня есть. И если кто-то из них хотя бы посмотрит на тебя не так... я лично вырву им глаза.

Хёнджин смотрел на него и видел того самого безжалостного лидера, которого боялась вся школа. Но теперь эта ярость была направлена на его защиту. Это было странное чувство — осознавать, что монстр, который тебя терзал, теперь стал твоим цепным псом.

– Хорошо, – тихо согласился Хёнджин. – Я буду там. С тобой.

– Всегда со мной, – Минхо притянул его к себе для последнего поцелуя перед сном.

Утром дом наполнился суетой. Горничные готовили обед, охранники проверяли периметр. Хёнджин стоял перед зеркалом в своей гардеробной, выбирая одежду. Он выбрал мягкий свитер цвета слоновой кости и узкие брюки. На его шее блестела тонкая золотая цепочка — подарок Минхо на рождение сына.

Когда в дверь позвонили, сердце Хёнджина забилось быстрее. Он взял Минхёка на руки, чувствуя в этом маленьком существе свою главную опору.

В гостиной уже сидели Чанбин и Феликс. Они выглядели непривычно серьезными, даже притихшими. Когда Хёнджин вошел в комнату, оба альфы синхронно поднялись.

– Привет, Хёнджин, – первым заговорил Чанбин. В его голосе не было прежней насмешки, только странная смесь неловкости и уважения. – Мы... мы принесли подарки для малого.

Феликс подошел ближе, протягивая большую коробку, перевязанную синей лентой. Его взгляд скользнул по лицу Хёнджина, задержавшись на его губах, но он тут же отвел глаза, почувствовав на себе тяжелый взор Минхо, стоявшего у камина.

– Он очень похож на Минхо, – тихо заметил Феликс, глядя на спящего ребенка. – Такой же хмурый даже во сне.

– Надеюсь, он будет лучше своего отца, – ответил Хёнджин, и сам удивился твердости своего голоса.

Минхо подошел к нему и властно обнял за плечи, демонстрируя всем присутствующим, кому принадлежит этот омега и этот ребенок.

– Садитесь, – скомандовал Ли. – Хёнджин, дорогая, присядь. Тебе нельзя долго стоять.

Весь обед Хёнджин чувствовал себя так, будто он находится в центре какого-то странного спектакля. Чанбин и Феликс старались быть вежливыми, они спрашивали о здоровье малыша, обсуждали бизнес-дела Минхо, но ни разу не упомянули школу. Как будто тех месяцев ада никогда не существовало.

Хёнджин смотрел на них и понимал: они не изменились. Они всё те же хищники. Просто теперь он был под защитой вожака, и они признавали его право на неприкосновенность.

– Знаешь, Минхо, – Чанбин поднял бокал с вином, – ты всегда умел выбирать лучшее. Мы все думали, что он просто... игрушка. Но ты превратил это в нечто большее.

– Он никогда не был игрушкой, – холодно перебил его Минхо. – Он был моей целью. С самого первого дня, когда он вошел в класс и посмотрел на нас всех так, будто мы — грязь под его ногами. Я просто научил его смотреть на меня правильно.

Хёнджин опустил глаза в тарелку. Его пальцы под столом судорожно сжимали край скатерти. Он чувствовал, как любовь и ненависть снова начинают свой бесконечный танец внутри него. Он любил этого человека за то, что он дал ему этот дом и эту тишину. И он ненавидел его за то, что эта тишина была куплена ценой его души.

Когда гости ушли, Минхо подошел к Хёнджину, который сидел на диване, укачивая проснувшегося Минхёка.

– Видишь? – Минхо присел рядом. – Теперь они знают своё место. Никто больше не посмеет коснуться тебя без моего приказа.

– А с твоим приказом? – Хёнджин поднял на него глаза.

Минхо замер, затем медленно покачал головой.

– Больше никаких приказов, Хёнджин. Я слишком долго шел к тому, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрел сегодня за столом. С этой тихой, покорной нежностью. Я не дурак, чтобы разрушать то, что строил так долго.

Минхо забрал ребенка и положил его в манеж, а затем вернулся к Хёнджину, увлекая его в свои объятия.

– Я люблю тебя, – прошептал Минхо. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Ли Минхо, который никогда не говорил о чувствах, который признавал только силу, сейчас произнес это так просто и естественно.

Хёнджин замер. Он ждал этих слов, он боялся их, он мечтал о них.

– Ты не умеешь любить, Минхо, – ответил он, утыкаясь лицом в его плечо. – Ты умеешь только ломать.

– Тогда считай, что я сломал себя ради тебя, – Минхо крепче сжал его в объятиях. – Потому что теперь я не представляю своей жизни без твоего запаха в этом доме.

Хёнджин закрыл глаза. Он знал, что их история никогда не будет нормальной. В ней всегда будут тени прошлого, запах крови и привкус слез. Но в этот момент, в полумраке роскошной гостиной, под мерное сопение их сына, он впервые почувствовал, что его крылья, когда-то безжалостно вырванные этим человеком, начинают отрастать заново. Пусть они были черными, пусть они были в шрамах, но они позволяли ему летать в том маленьком, закрытом мире, который Минхо создал для них двоих.

– Я тоже... – выдохнул Хёнджин, едва слышно. – Я тоже, кажется, люблю тебя. Мой монстр.

Минхо ничего не ответил. Он просто прижал его к себе еще сильнее, словно боясь, что если он отпустит, Хёнджин растворится в воздухе, оставив его один на один с его собственной темнотой.

За окном окончательно стемнело. Сеул сиял миллионами огней, но для двоих людей в этом пентхаусе весь мир сузился до размеров одной комнаты, где любовь и насилие сплелись в неразрывный узел, ставший их общим спасением и их общим проклятием. Шепот их сломанных крыльев сливался в одну мелодию — мелодию выживания в мире, где только самый сильный хищник может позволить себе роскошь быть нежным со своей единственной добычей.