Раскрытие правды
В плену персикового дыма
Развод с Ча Хэ Ин вошел бы в историю охотничьего мира как самая быстрая и беспощадная казнь, если бы я позволил прессе узнать хотя бы крупицу правды.
Она орала так, что вибрировали бронированные стекла переговорной в главном офисе Ассоциации.
Я сидел во главе длинного стола, закинув ногу на ногу и сцепив пальцы в замок, пока Хэ Ин металась по комнате, похожая на загнанную в угол дикую кошку. Ее безупречная укладка растрепалась, идеальный макияж поплыл от злых, бессильных слез, а голос срывался на визгливый ультразвук. Она кричала, что аудиозапись — это монтаж, что Мина из юридического отдела — продажная дрянь, что генетическая экспертиза подделана моими людьми, а я — бессердечное, параноидальное чудовище, решившее сломать ей жизнь из ревности.
Юристы гильдии «Аджин» даже бровью не вели. Они методично, с ледяной невозмутимостью выкладывали перед ней документ за документом: оригиналы лабораторных тестов с пятью степенями защиты, расшифровку аудиозаписи, заверенную независимыми судебными экспертами, и встречный иск об аннулировании брачного контракта на основании мошенничества в особо крупных размерах.
Когда она поняла, что крики не действуют, началась вторая фаза — мольбы.
Она упала на колени возле моего стула, пытаясь схватить меня за край пиджака, заглядывала в глаза с фальшивым раскаянием, умоляла «подумать о статусе семьи» и «не позорить имя величайшего охотника». В тот момент мне было искренне противно. Женщина, которая когда-то казалась мне воплощением чистоты и гордости, на деле оказалась дешевкой, готовой ползать в пыли ради сохранения доступа к моим банковским счетам и правительственным привилегиям.
Я даже не повысил голоса. Просто выпустил едва заметную, микроскопическую долю своей ауры.
Этого хватило, чтобы гравитация в комнате увеличилась втрое. Хэ Ин прижало к полу, воздух вышибло из ее легких, а в моих глазах полыхнуло потустороннее синее пламя Теневого Монарха.
– Ты подпишешь все бумаги сейчас, – произнес я тихо, и каждое слово отдавалось в ее черепе ударом кувалды. – Ты откажешься от прав на фамилию Сон, на имущество гильдии и на любые компенсации. Ты подпишешь соглашение о неразглашении под угрозой пожизненного заключения в карцере Ассоциации. И ты исчезнешь из моей жизни. Навсегда.
Она подписала. Дрожащими, перепачканными помадой пальцами, размазывая сопли по гербовой бумаге. К вечеру того же дня ее вещи были вывезены из моего пентхауса, а аккредитация S-ранга временно заморожена до выяснения этических нарушений. Женщина, мнившая себя королевой Сеула, была раздавлена за считанные часы.
Но самым сложным оказался вовсе не развод.
Самым сложным было вернуться в пустой, оглушительно тихий дом и посмотреть в глаза маленькой девочке.
Мирэ сидела на ковре в детской, увлеченно собирая разноцветные деревянные кубики. Когда я тихо вошел в комнату, сняв пиджак и ослабив галстук, она подняла на меня свои круглые, доверчивые глазки и радостно пискнула:
– Папа!
Я опустился перед ней на колени, и крошечные ручки тут же обвили мою шею. От нее пахло детским мылом и молоком. Мое сердце сдавило глухой, тяжелой тоской. Как объяснить двухлетнему ребенку, что ее мать больше никогда не переступит порог этой квартиры? Как подобрать слова, когда внутри все выжжено дотла?
Но жестокая правда жизни заключалась в том, что Мирэ… почти ничего не заметила.
Хэ Ин никогда не была для нее матерью в привычном смысле этого слова. Она заходила в детскую максимум на пятнадцать минут в день, чтобы сделать красивое селфи для своих соцсетей, демонстративно поцеловать ребенка в макушку и убежать на очередную примерку или благотворительный ланч. Она ни разу не укачивала Мирэ, когда у той резались зубы и поднималась температура. Ни разу не вставала к ней ночью, перекладывая всю заботу на нанятых гувернанток и на меня.
В первые два дня девочка еще пару раз спрашивала: «Где мама?», оборачиваясь на звук шагов в коридоре. Я мягко гладил ее по золотистым локонам и спокойно говорил, что мама уехала далеко и долго не вернется, но у нее есть я. И Мирэ легко, по-детски беззаботно переключалась обратно на свои игрушки.
Ей было достаточно того, что я был рядом. По углам комнаты мягко шевелились тени — крошечные муравьи-солдаты Беру по моей негласной команде аккуратно подавали девочке укатившиеся мячики и строили башенки, заставляя ее заливаться звонким смехом. Мирэ ни в чем не была виновата. Она останется под моей защитой, окруженная заботой и роскошью, но я знал, что рано или поздно мне придется рассказать ей правду о ее рождении. Впрочем, до этого момента у нас впереди были годы.
Однако, если с Хэ Ин и семейными делами все решилось окончательно, внутри меня самого разверзлась совершенно иная бездна.
Последние три дня превратились для меня в сущий ад.
Теневой Монарх — существо, управляющее миллионными армиями бессмертных мертвецов, владыка потустороннего мира, перед которым трепетали боги и правители, — медленно сходил с ума от банальной, первобытной плотской похоти.
И причиной этого безумия был Окумура Алекс.
Стоило мне закрыть глаза, стоило провалиться в сон хотя бы на пару часов, как мозг услужливо подсовывал мне картины такой сокрушительной, животной страсти, от которых перехватывало дыхание, а кровь в жилах закипала, превращаясь в жидкое пламя.
Каждую гребаную ночь мне снился один и тот же сон.
Мой кабинет. Полумрак, разрезаемый лишь холодным неоновым светом ночного Сеула за панорамным окном. И мой массивный, полированный стол из мореного дуба, заваленный сметенными в сторону отчетами и договорами.
В этом сне не было нежности. Там царила первобытная, жадная, всепоглощающая страсть, от которой сносило крышу.
Я видел, как вжимаю Алекса в эту холодную дубовую столешницу, слышал, как с глухим звоном разлетаются пуговицы его белоснежной рубашки под моими нетерпеливыми пальцами. Видел его запрокинутую назад голову, обнажающую длинную, изящную шею, взмокшие черные виски и эти невозможные голубые глаза, затуманенные диким, пьянящим желанием.
Алекс в моих снах не сопротивлялся. Он стонал — громко, хрипло, призывно, выгибаясь мне навстречу всем телом, пока я стаскивал с него эти чертовы узкие брюки, обнажая крепкие, налитые силой бедра и гладкую, горячую кожу. Я входил в него глубоко, до упора, заставляя его ногти скрести по полированному дереву, а сам сходил с ума от тесноты, влаги и жара его тела. Секс с ним во сне был черт возьми живым. Настоящим. Грубым, жадным, до дрожи в натянутых сухожилиях, до хриплых матов, срывающихся с губ, до укусов на ключицах.
Я просыпался посреди ночи на мокрых от пота простынях, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем и каменным стояком, который отзывался тупой болью в паху.
Тьма в спальне ходила ходуном, тени испуганно жались по углам, не понимая, какая ярость обуяла их повелителя. А я лежал, уставившись в потолок, и судорожно пытался выровнять дыхание, сжимая кулаки до хруста костей.
У меня никогда не было ничего подобного с Хэ Ин. Даже в самом начале нашего знакомства. С ней все было пресно, правильно, выверено до миллиметра, словно по протоколу светского этикета. Никакой дикости, никакой спонтанности — только холодный расчет и натянутая вежливость. А последние полтора года я и вовсе сознательно не прикасался к ней, подсознательно чувствуя фальшь и находя любые предлоги: рейды, усталость, ночные брифинги.
Но Алекс…
Алекс был настоящим наркотиком, ломка от которого накатывала с каждым часом все сильнее.
Сейчас было ровно пять часов вечера. Я сидел в своем кожаном кресле за тем самым дубовым столом, невидящим взглядом глядя на раскрытый планшет. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом климат-контроля, но внутри меня звенела натянутая до предела струна.
Я больше не мог это контролировать. Мое хваленое железное самообладание, выкованное в десятках смертельных схваток с монархами, крошилось, как сухой песок.
Дверь тихо скрипнула, и в кабинет бесшумно вошел он.
Алекс нес в руках тонкую черную папку и чашку со свежесваренным кофе. Стоило ему переступить порог, как воздух мгновенно наполнился его запахом — сочный, спелый персик и тонкая, дразнящая нотка вишневого дыма. Мои ноздри жадно дрогнули.
– Джинву, – негромко позвал он.
После нашего разговора недельной давности он стал называть меня по имени, когда мы оставались одни. Каждый раз, когда это имя срывалось с его пухлых, неприлично ярких губ, у меня по спине пробегал электрический разряд.
– Я принес финальные документы по перерегистрации фондов для Мирэ, – продолжал Алекс, подходя ближе к столу. – Юристы закончили проверку, нужно только…
Он замолчал на полуслове, остановившись в паре шагов от меня.
Я медленно поднял на него глаза.
Парень был одет безупречно, но эта безупречность сейчас действовала на меня хуже красной тряпки на быка. Белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей открывала вид на соблазнительную ямочку между ключицами. А строгие темно-серые брюки… Черт побери этих портных. Ткань натянулась на его крепких, мускулистых бедрах, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию длинных ног.
Алекс опустил чашку на край стола, но его пальцы едва заметно дрожали. Он почувствовал. Не мог не почувствовать.
Воздух в кабинете стал плотным, вязким, пропитанным тяжелой, густой маной Теневого Монарха. Мои тени под ногами давно перестали подчиняться законам физики — они темной смолой расползались по полу, медленно оплетая ножки стола и подбираясь к туфлям секретаря.
– Джинву?.. – Алекс сглотнул, и на его бледной шее дернулся кадык. В его пронзительно-голубых глазах вспыхнуло смятение, но в нем не было страха. Там читалось то же самое темное, лихорадочное ожидание, которое разрывало меня изнутри последние три дня. – Ты… в порядке? Ты странно смотришь на меня с самого утра.
Я медленно поднялся с кресла. Мой рост и массивные плечи нависли над ним, закрывая свет от потолочных ламп.
– Не в порядке, Алекс, – мой голос прозвучал пугающе низко, с хриплыми, рокочущими нотками, от которых у нормального человека подкосились бы колени. – Совсем не в порядке.
Я обогнул угол стола, не спуская с него хищного, немигающего взгляда. Алекс не отступил назад, хотя все инстинкты самосохранения должны были кричать ему бежать без оглядки. Он лишь стоял, слегка приоткрыв рот, и тяжело дышал, глядя, как сокращается расстояние между нами.
– Если дело в бумагах… – попытался слабо произнести он, но голос предательски дрогнул.
– К черту бумаги, – отрезал я, сделав последний шаг и вплотную приблизившись к нему.
От него исходил такой жар, что я физически чувствовал его через ткань костюма. Запах персика стал невыносимо концентрированным, одуряющим, смывающим последние остатки здравого смысла.
Я протянул руку и жестко, властно перехватил его за подбородок, заставив запрокинуть голову. Кожа под моими пальцами была обжигающе горячей.
– Ты знаешь, что снится мне последние три ночи, Алекс? – прошептал я прямо в его приоткрытые губы.
Зрачки парня расширились во всю радужку, оставив лишь тонкий ободок небесной синевы. Он судорожно выдохнул, его грудь резко вздымалась.
– Н-нет… откуда мне…
– Ты, – перебил я его, и мои пальцы медленно скользнули вниз, очерчивая линию его шеи, чувствуя, как бешено колотится его пульс под тонкой кожей. – Ты в моих снах. На этом самом месте.
Алекс мелко вздрогнул. Папка с документами выпала из его ослабевших пальцев и с глухим шлепком приземлилась на паркет, но ни один из нас даже не посмотрел вниз.
– Джинву… – выдохнул он, и в этом тихом стоне было столько нескрываемой, долго сдерживаемой мольбы, что плотина внутри меня окончательно рухнула.
– Ты сводишь меня с ума, – прорычал я, и моя рука резко опустилась ему на талию, прижимая его к себе с такой силой, что он вскрикнул от неожиданности.
Я прижал его бедра к своим, давая отчетливо почувствовать каменную твердость своего паха. Алекс судорожно вцепился пальцами в лацканы моего пиджака, задыхаясь от близости. Его щеки залил густой, лихорадочный румянец, а взгляд метался от моих глаз к губам.
– Я… я видел, как ты смотришь на меня, – сдавленно прошептал он, и его пухлые губы задрожали. – Всю эту неделю. Я думал… думал, что мне кажется. Что я схожу с ума.
– Тебе не казалось, – я наклонился еще ниже, опаляя горячим дыханием мочку его уха, задев губами холодный металл серебряных сережек. – Я смотрел на то, как эти чертовы брюки обтягивают твои бедра. Я смотрел на твои губы и думал только о том, как буду затыкать ими твои стоны.
Алекс всхлипнул — коротко, жарко, выгнувшись в моих руках. Его сопротивление было сломлено, даже не начавшись. Он сам подался навстречу, прижимаясь всем телом, жадно ловя каждое мое слово.
– Возьми меня, – выдохнул он прямо мне в шею, обжигая кожу горячим дыханием. В его голосе не осталось ни капли сомнения — только чистая, безудержная страсть. – Пожалуйста, Джинву. Прямо сейчас. Я больше не могу…
Это было последней каплей.
Я перехватил его поперек поясницы, легко, словно он ничего не весил, оторвал от пола и одним мощным движением усадил на полированный дубовый стол.
Стеклянная чашка с кофе с дребезгом отлетела в сторону, опрокинувшись и заливая темной жижей какие-то отчеты, планшет с треском съехал на край, но мне было плевать. Плевать на документы, плевать на статус, плевать на весь гребаный мир за панорамными окнами.
Тень за моей спиной взметнулась к потолку, по щелчку моих пальцев заблокировав массивные двери кабинета наглухо и опустив плотные автоматические жалюзи на стеклянные стены. В комнате воцарился интимный, душный полумрак.
Я шагнул между разведенных ног Алекса, уперев ладони в край столешницы по обе стороны от его бедер, нависая над ним, как хищник над долгожданной добычей.
Он сидел на краю стола, тяжело дыша, упираясь руками позади себя в полированное дерево. Его рубашка распахнулась на груди, обнажая гладкую, белую кожу, а в глазах цвета весеннего неба полыхал первобытный, ненасытный огонь.
– Ты уверен, Алекс? – глухо спросил я, давая ему последний, формальный шанс отступить, хотя знал, что уже не выпущу его из этой комнаты. – Обратного пути не будет. Если я возьму тебя здесь — ты станешь моим. Целиком.
Алекс криво, дерзко усмехнулся, закусив свою пухлую нижнюю губу, и сам потянулся ко мне, обвив мою шею горячими руками и притягивая к себе:
– Я стал твоим еще два года назад, идиот. Хватит разговаривать. Трахни меня уже на этом столе.
Я не сдержал низкого, гортанного рыка.
Мои губы с яростной, сокрушительной силой впились в его рот, выбивая из него протяжный, пьянящий стон, и полированный дуб под нами протяжно скрипнул, принимая на себя тяжесть разгоревшегося пожара.