← Назад к обзору

Растопил мой лёд и без огня

Стеклянные слёзы и искры в пустоте

Ночь в академии Юэй всегда имела свой особенный звук. Для Хомики это был не просто шуршание листвы или гул вентиляции в общежитии. Это была симфония статических разрядов, вибрация железобетонных перекрытий и далёкое, едва уловимое эхо чужих снов. Но сегодня всё звучало иначе. Чип на её шее, этот крошечный полимерный паразит, пульсировал в такт её участившемуся сердцебиению. Он посылал микроскопические импульсы прямо в нервную систему, принудительно гася любые всплески эмоций.

«Будь спокойной. Будь пустой. Будь эффективной», — голос отца в голове звучал громче, чем любая музыка в её наушниках.

Хомика сидела на кровати, сжимая в руках пустой стаканчик из-под пломбира. Холод больше не помогал. Сладость казалась пеплом. Внутри неё, за стальной дверью, которую она сама помогла родителям запереть, что-то билось и выло, царапая когтями изнутри рёбра.

Она встала, накинула куртку прямо поверх пижамы и, не надевая наушников, вышла в коридор. Ей нужно было пространство. Не четыре стены комнаты, а небо, которое не имело границ.

В это же время на другом этаже Каминари Денки ворочался в постели. Его причуда сегодня вела себя странно — кончики пальцев покалывало, а в воздухе комнаты пахло озоном. Ему казалось, что где-то в здании назревает гроза, хотя прогноз погоды обещал ясную ночь. Не в силах уснуть, он решил спуститься на кухню за стаканом воды, надеясь, что прогулка по тёмному общежитию немного успокоит его искрящиеся нервы.

Он увидел её, когда вышел на задний двор. Хомика стояла посреди тренировочной площадки, залитой мертвенно-бледным светом луны. Её пепельно-белые волосы казались серебряным нимбом в этой темноте.

Денки замер в тени дверного проема, не решаясь окликнуть её. Что-то в её позе — напряженной, почти изломанной — заставило его затаить дыхание.

Хомика медленно подняла руку к шее. Её пальцы дрожали, но движения были решительными. Она нащупала крошечный выступ пластика под волосами.

– Хватит, – прошептала она, и её голос, обычно тихий и ровный, надломился. – Я больше не хочу быть тишиной.

С резким, болезненным звуком она рванула чип. Полимерная нить врезалась в кожу, оставляя тонкую красную полосу, но Хомика даже не поморщилась. Она замахнулась и с силой отшвырнула устройство в сторону густых кустов.

В ту же секунду мир вокруг неё сошёл с ума.

Без сдерживающего фактора энергия, копившаяся неделями, хлынула наружу, словно прорвавшаяся плотина. Воздух вокруг Хомики задрожал. Металлические ограждения площадки жалобно заскрипели, выгибаясь в сторону девушки. Арматура под бетоном запела свою низкую, вибрирующую песню. Но страшнее всего был звук внутри неё самой — это был крик тысячи волков, которых слишком долго держали в тесной клетке.

Она упала на колени, закрыв лицо руками. Первые слезы — горячие, настоящие, не подавленные химией и техникой — обожгли её щеки.

– Больно... как же это больно, – всхлипывала она, содрогаясь всем телом. – Почему я должна всё это прятать? Почему я должна быть пустой, чтобы считаться нормальной?

Каминари не выдержал. Вид этой маленькой, хрупкой девушки, вокруг которой сходила с ума сама материя, вырвал его из оцепенения. Он бросился к ней, не обращая внимания на летящие искры и скрежет металла.

– Хомика! – крикнул он, перекрывая шум ветра, поднятого её силой.

Она резко вскинула голову. Её глаза, обычно такие глубокие и спокойные, сейчас были полны отчаяния и влажного блеска. Увидев его, она на мгновение замерла. Рефлекс, вбитый годами тренировок и родительских нотаций, сработал мгновенно: она быстро, почти судорожно вытерла слезы рукавом куртки.

– Каминари-кун? – она попыталась придать голосу твердость, но он предательски дрожал. – Что ты здесь делаешь? Уже поздно.

Она попыталась улыбнуться. Это была та самая улыбка, которую она тренировала перед зеркалом — вежливая, правильная, пустая. Но сейчас, на фоне её растрепанных белых волос и покрасневших глаз, эта улыбка выглядела настолько жалкой и мучительной, что у Денки перехватило дыхание. Это была улыбка человека, который тонет, но пытается сделать вид, что просто решил искупаться.

– Перестань, – тихо сказал он, делая шаг к ней. – Пожалуйста, Хомика, перестань это делать.

– Делать что? – она всё еще пыталась удержать маску, хотя вокруг неё металлические скамейки уже скручивались в узлы. – Я просто... я просто вышла подышать. Всё хорошо. Видишь? Я улыбаюсь.

– Эта улыбка... она же убивает тебя, – Денки подошел вплотную. – Ты выкинула чип. Я видел.

Хомика опустила голову, и её плечи снова задрожали. Маска треснула и осыпалась невидимыми осколками.

– Я не могу больше, Денки, – прошептала она, и новые слезы закапали на бетон. – Мне так сложно. Каждый раз, когда я хочу рассмеяться или когда мне грустно, этот чип бьет меня током. Родители говорят, что это ради моего блага, что чувства делают мою причуду опасной. Но без чувств... я будто и не живу вовсе. Я просто инструмент. Старая, ржавая шестеренка.

Она снова всхлипнула, закрывая глаза.

– Я боюсь, что если я начну чувствовать по-настоящему, то разрушу всё вокруг. Посмотри на этот металл... он слушается моей боли, а не моей воли. Я чудовище, Денки. Шпионка, которая слышит чужие секреты, и бомба, которая может взорваться от одной обиды.

Каминари смотрел на неё, и в его груди нарастало чувство, которое было сильнее любого электрического разряда. Он всегда считал себя не слишком умным, парнем, который просто хочет веселиться, но сейчас он понимал всё яснее некуда.

– Ты не чудовище, – твердо сказал он. – Ты — Хомика. Девушка, которая любит видеоигры, ест слишком много мороженого и носит крутые наушники. А причуда... причуда — это просто часть тебя. Если она хочет плакать — пусть плачет вместе с тобой.

Он сделал последний шаг и, не давая ей времени отстраниться или придумать новое оправдание, просто обнял её.

Хомика замерла. Её тело стало жестким, как та самая сталь, которой она управляла. Она ожидала чего угодно: что он испугается её силы, что начнет читать нотации, как Айзава-сенсей, или что просто уйдет, не желая связываться с «проблемной» девчонкой. Но это тепло... оно было настоящим. От Каминари пахло чем-то домашним, уютом и легким ароматом озона.

Она подняла руки, намереваясь оттолкнуть его, как делала всегда. «Не подпускай никого близко. Дружба — это риск. Любовь — это хаос», — твердил голос матери.

Но голос Денки, прозвучавший прямо над её ухом, был сильнее.

– Просто побудь собой, Хомика. Хотя бы минуту. Я подержу небо, чтобы оно не упало, пока ты плачешь.

И Хомика сдалась.

Её пальцы судорожно вцепились в его футболку. Она уткнулась лицом в его плечо, и из её груди вырвался надрывный, хриплый стон, который перешел в настоящий, очищающий ливень слез. Она обняла его в ответ — впервые в жизни добровольно, крепко, отчаянно, словно он был единственным якорем в этом штормящем мире.

В ту же секунду хаос вокруг них начал стихать. Металлические конструкции, застывшие в причудливых позах, перестали вибрировать. Искры в воздухе погасли. Энергия, которая только что угрожала разнести площадку, начала впитываться обратно, но теперь она не была ледяной и колючей. Она стала теплой.

Они стояли так долго. Каминари чувствовал, как его футболка намокает от её слез, но ему было всё равно. Он слегка поглаживал её по белым волосам, пропуская сквозь пальцы мягкие пряди. Ему казалось, что через это объятие он может забрать хотя бы часть той боли, что она несла в одиночку все эти годы.

– Прости... прости меня, – прошептала она спустя вечность, немного отстраняясь, но всё еще не выпуская его рук. – Я, наверное, выгляжу ужасно.

– Ты выглядишь как человек, Хомика, – Денки улыбнулся своей самой доброй улыбкой, той самой, которая когда-то так раздражала её своей яркостью. – А это самое красивое, что может быть.

Хомика шмыгнула носом и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

– Чип... я не могу вернуть его, – сказала она, глядя в сторону кустов. – Родители узнают. Они приедут и заберут меня навсегда.

– Пусть попробуют, – Каминари воинственно выпятил подбородок. – Мы скажем Айзаве-сенсею. Мы скажем директору. Весь класс 1-А встанет горой. Киришима зубами вцепится в колеса их машины, если понадобится.

Хомика слабо усмехнулась. Представление о том, как Киришима грызет шины, действительно немного подняло ей настроение.

– Ты правда думаешь, что я смогу? – спросила она, глядя на него с надеждой, которой раньше никогда себе не позволяла. – Учиться без печати? Жить без этого холода в голове?

– Я не просто думаю, я знаю, – Денки взял её за ладони. Его пальцы слегка покалывало током, но это было приятное ощущение. – Ты сильнее любого чипа. И ты не одна. У тебя есть я. Я, конечно, иногда туплю после перегрузки, и мои шутки бывают несмешными, но я всегда буду здесь, чтобы напомнить тебе, что чувствовать — это не опасно.

Хомика посмотрела на него, и в её темных глазах отразилась луна. Впервые за долгое время она не слышала шума в ушах. Была только тишина, но не мертвая и пустая, а наполненная смыслом.

– Знаешь, Каминари-кун... – она запнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Та карточка, «Золотой Рыцарь»... она действительно была последней в коллекции.

Денки рассмеялся, и этот звук показался Хомике самой прекрасной музыкой на свете.

– Я знал! Я потратил на неё всю свою стипендию, так что ты просто обязана теперь сыграть со мной партию в эти выходные.

– Хорошо, – она кивнула, и на её губах появилась улыбка — настоящая, немного грустная, но искренняя. – Но с одним условием.

– Каким?

– Никакого мороженого. Я хочу попробовать тот острый рамен, о котором говорил Бакуго. Я хочу почувствовать, как он обжигает.

Каминари просиял.

– Договорились!

Они медленно пошли обратно к общежитию. Хомика больше не прятала лицо и не опускала голову. Она знала, что завтра будет тяжелый разговор с учителями, что родители будут в ярости, и что её путь к контролю над своей силой только начинается. Но сейчас, чувствуя тепло руки Денки, которая иногда случайно касалась её руки, она понимала: волки внутри неё больше не хотят кусаться. Они просто хотели, чтобы их погладили.

На траве, далеко позади них, лежал разбитый пластиковый чип — символ её прошлого. А впереди, в окнах общежития, уже начинал брезжить рассвет нового дня, в котором Хомика Ураками больше не собиралась быть тишиной. Она собиралась быть грозой. Грозой, которая умеет любить.