← Назад к обзору

Разные судьбы

Стеклянная клетка и запах табака

Глеб Волков никогда не считал себя рыцарем. Скорее, он был тем самым драконом, от которого этих рыцарей стоило бы спасать. Он привык ломать, брать то, что хочется, и не задавать лишних вопросов. Но эта ситуация с видео и кудрявой тихоней Кузнецовой занозой сидела в голове. Больше всего Глеба бесило, когда его пытались выставить идиотом. Федор, этот скользкий тип, решил, что может использовать девчонку как щит, чтобы Глеб не добрался до него. Ошибка. Фатальная ошибка.

Разделаться с Федором было делом пяти минут — пара точных ударов в подсобке колледжа быстро привели его к «просветлению» и признанию. Но вот что делать с Асей, Глеб не понимал. Он сам ляпнул, что она теперь «его», просто чтобы закрыть рты остальным. В его мире это означало клеймо собственности, защиту в обмен на подчинение. Но глядя на то, как она съеживается на переднем сиденье его «Мерседеса», он впервые почувствовал себя... неловко? Нет, Глеб Волков не знал этого слова. Скорее, раздраженно.

В салоне пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым ароматом табака. Ася сидела, вжавшись в дверь, словно ожидала, что кресло под ней сейчас превратится в электрический стул. Она даже не прикоснулась к подлокотнику.

– Ну что, Кузнецова, рассказывай что-нибудь про себя, – бросил он, не отрывая взгляда от дороги. Ему нужно было разрушить эту звенящую тишину, которая давила на уши сильнее, чем бас в клубе.

Ася вздрогнула и медленно повернула к нему голову. Ее глаза в свете уличных фонарей казались огромными и полными какой-то детской растерянности.

– Ч..что рассказывать? – голос ее был едва слышным.

Глеб закатил глаза, с силой сжимая кожаный руль. Мысленно он уже трижды проклял свою внезапную тягу к справедливости. «Мда-а-а, скукотень», — пронеслось в голове. Он привык к девушкам, которые вешались на шею через пять минут знакомства, которые знали, какой коктейль заказать и как смеяться над его грубыми шутками. А эта? Она выглядела так, будто ее сейчас стошнит от страха.

– Ну, я хуй знает, – он намеренно выругался, заметив, как она снова вздрогнула. – Что любишь? Где тусуешься обычно? Хобби там какие-нибудь есть? Про родаков скажи что-нибудь.

Ася замолчала, уставившись на свои руки. Она сплетала и расплетала пальцы, и Глеб видел, что кожа на ее костяшках была красноватой — видимо, от холода или постоянной стирки вручную.

– У меня не такая бурная жизнь, как у некоторых, – наконец произнесла она, и в ее голосе проскользнула неожиданная нотка достоинства. – Учусь. Скоро пойду работать, потому что пенсии бабушки на всё не хватает. Живу с ней, как ты уже понял. Рисую... раньше ходила в художественную школу, пока была возможность.

Глеб слушал, мельком поглядывая на ее профиль. Рисование? Художественная школа? Это было так далеко от его реальности, где «искусством» считался удачный нокаут или правильно подобранный тюнинг.

– М-м... ну классно, классно, – пробормотал он, чувствуя, как внутри нарастает зевота. «Я сейчас усну реально», — подумал он, сворачивая на набережную.

– А про родителей? – напомнил он, просто чтобы не дать разговору окончательно заглохнуть. – Бизнесмены? Или тоже «в художественную школу» водили?

Ася вдруг застыла. Ее плечи напряглись, а пальцы сцепились в замок так крепко, что кожа побелела. Она ничего не ответила, лишь отвернулась к окну, за которым мелькали огни ночного города. Тишина стала другой — тяжелой, липкой, болезненной.

Глеб почувствовал, что наступил на какую-то невидимую мину. Он не был мастером эмпатии, но даже его дубовая кожа ощутила этот холод.

– Понятно, – коротко бросил он, не желая копаться в чужих драмах. У него своих хватало: отец-тиран, мать, живущая на антидепрессантах, и вечное ожидание подвоха от «друзей».

– Они погибли, – вдруг сказала она. Так тихо, что он сначала подумал — послышалось. – Давно. Я почти не помню их лиц без фотографий.

Глеб на секунду притормозил на светофоре и посмотрел на нее в упор. В ее глазах не было слез, только какая-то бесконечная, выжженная пустыня. Он знал этот взгляд. Видел его в зеркале по утрам, когда маска «короля жизни» еще не была надета.

– Соболезную, – сказал он, и это было, пожалуй, самое искреннее слово, которое он произнес за последний месяц.

– Не стоит, – Ася слабо улыбнулась, но эта улыбка была печальнее любого плача. – У меня есть бабушка. Она — всё, что у меня осталось. Поэтому я так испугалась вчера. Если бы меня отчислили или... или если бы ты что-то со мной сделал... она бы не пережила.

Глеб почувствовал странный укол где-то под ребрами. Жалость? Нет, он ненавидел жалость. Скорее, это было уважение. Девчонка, которая боится собственной тени, готова была зубами вгрызаться в жизнь ради старушки в инвалидном кресле.

– Слушай, Кузнецова, – он прибавил газу, и мотор «Мерседеса» отозвался хищным рыком. – Я не собираюсь тебя убивать. И отчислять тебя никто не будет. Наоборот, теперь тебя будут обходить за три версты.

– Почему? – она посмотрела на него с искренним непониманием. – Ты ведь... ты ведь сам сказал, что я не твой типаж. Зачем тебе это?

Глеб усмехнулся, обнажая ровные зубы.

– Потому что я так хочу. В этом городе всё работает либо через деньги, либо через страх. Ты под моей защитой, значит, тронуть тебя — это бросить вызов мне. А на это смелости ни у кого в твоем колледже не хватит.

– Но это ведь ложь, – Ася покачала говолой, и ее кудри рассыпались по плечам. – Люди будут думать... бог знает что они будут думать.

– Пусть думают, – отрезал он. – Тебе-то что? Тебе нужно доучиться и ухаживать за бабушкой. Мое имя — это твой бронежилет. Носи и не задавай вопросов.

Он затормозил у ее подъезда — старой пятиэтажки с облупившейся краской, которая выглядела особенно сиротливо на фоне его блестящей машины.

– Приехали, – сказал он, глуша мотор.

Ася не спешила выходить. Она смотрела на него, словно пыталась разгадать какую-то сложную загадку.

– Глеб... – она замялась. – Почему ты сегодня помог мне с дверью в магазине? И почему не сказал правду бабушке? Ты ведь мог просто вышвырнуть меня из машины еще вчера.

Глеб откинулся на подголовник и закурил, не спрашивая разрешения. Дым медленно заполнил салон.

– Не люблю, когда впрягают непричастных, – ответил он, щурясь от дыма. – И старушка твоя... она на мою мать похожа. В смысле, такая же вежливая, даже когда мир вокруг рушится. Короче, вали домой, Кузнецова. Завтра в восемь у подъезда.

– Зачем? – она уже открыла дверь, но обернулась.

– Буду возить тебя на учебу. Чтобы закрепить результат.

– Но мне не нужно...

– Считай это частью сделки, – перебил он ее холодным тоном, не терпящим возражений. – Спокойной ночи.

Ася вышла, и Глеб проводил ее взглядом до самой двери подъезда. Когда в одном из окон на третьем этаже зажегся свет, он резко сорвался с места, оставляя на асфальте черные следы от шин.

«Хуйня какая-то», — думал он, несясь по ночному шоссе. — «Рисует она. Бабушка. Родители...»

Он включил музыку на полную громкость, пытаясь заглушить этот тонкий, испуганный голос в своей голове. Ася Кузнецова была скучной. Она была серой. Она была полной противоположностью тем хищницам, которых он привык видеть в своей постели. Но почему-то именно ее взгляд, когда она говорила о родителях, заставил его впервые за долгое время почувствовать себя не просто куском мяса с кулаками, а кем-то... живым.

Глеб Волков не знал, что эта «скучная тихоня» только что выбила первую трещину в его ледяном панцире. И что завтрашнее утро он будет ждать с непонятным, раздражающим нетерпением.