Реальность жестока
Стеклянные слезы орхидей
Утро в оранжерее особняка Ким казалось осколком другого мира — мира, где не было места жестокости, а воздух пах не страхом, а влажной землей и сладким нектаром экзотических цветов. Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянный купол, рассыпаясь мириадами искр на листьях папоротников.
Чимин шел впереди, его шаги были легкими, почти невесомыми. Он то и дело останавливался, чтобы коснуться лепестков редких орхидей, которые Намджун заказал специально для него. Чонгук следовал за ним, стараясь ступать так же осторожно. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине, напоминая о вчерашнем наказании, но он привычно держал лицо, сохраняя ту самую «идеальную» улыбку, которой так жаждал Тэхён.
– Посмотри, Чонгук-и, какая красота! – Чимин обернулся, его глаза сияли искренним восторгом. – Намджун сказал, что этот сорт называется «Черная жемчужина». Они такие хрупкие, правда? Кажется, если дыхнуть слишком сильно, они завянут.
Чонгук подошел ближе, рассматривая темные, почти угольные лепестки.
– Они прекрасны, хён, – тихо ответил он. – Но мне кажется, им здесь одиноко. Вокруг столько ярких цветов, а они совсем другие.
Чимин внимательно посмотрел на младшего омегу. Он чувствовал, что за этой вежливостью скрывается нечто надломленное, но не решался спросить прямо. В семье Ким было не принято лезть в дела чужих спален, даже если эти спальни принадлежали братьям.
– Знаешь, Чонгук, – Чимин взял его за руку, и Чонгук невольно вздрогнул, но не отстранился. – Когда я только пришел в эту семью, я тоже чувствовал себя такой орхидеей. Намджун... он бывает очень суровым. Он воин, стратег. Но я понял, что даже самому жесткому альфе нужно место, где он может снять свои доспехи. Мы — это их тихая гавань.
Чонгук опустил глаза. «Тихая гавань» — как это было далеко от его реальности. Его реальность была больше похожа на шторм, в котором его лодка разбивалась о скалы каждый раз, когда он пытался причалить.
– А если альфа не хочет снимать доспехи? – спросил Чонгук, едва слышно. – Если он хочет, чтобы и ты был частью его войны?
Чимин ласково погладил его по ладони.
– Тогда нужно показать ему, что нежность — это не слабость. Тэхён очень гордый, он всегда соревновался с Намджуном и Сокджином. Ему важно чувствовать, что он лучший во всем. Просто попробуй быть к нему ближе. Иногда одно теплое слово может растопить лед, который он сам вокруг себя выстроил.
Чонгук кивнул, хотя внутри всё сжималось от предчувствия беды. Слова Чимина звучали логично, но он забыл одну маленькую деталь: Намджун любил Чимина. А Тэхён... Тэхён владел Чонгуком.
Обед проходил в гнетущей тишине. Тэхён вернулся из офиса в скверном расположении духа. Его челюсти были плотно сжаты, а движения — резкими и порывистыми. Он едва притронулся к еде, лишь нервно крутил в пальцах бокал с вином.
Сокджин и Юнги о чем-то негромко спорили, обсуждая предстоящий благотворительный вечер, Намджун отвечал на сообщения в телефоне. Тэхён же сидел, уставившись в одну точку, и его аура была настолько тяжелой, что прислуга старалась обходить его стороной.
Чонгук, вспомнив совет Чимина, решил рискнуть. Он сглотнул, чувствуя, как сердце колотится о ребра, и осторожно протянул руку, накрывая ладонь Тэхёна своей.
– Тэхён-ши, – позвал он мягко, стараясь придать голосу ту самую нежность, которую видел у Чимина. – Вы выглядите очень уставшим. Что-то случилось в компании? Может быть, я могу чем-то помочь или... просто выслушать вас?
Тэхён медленно повернул голову. Его взгляд был ледяным и пронзительным. Он посмотрел на руку Чонгука, лежащую поверх его собственной, и его ноздри гневно раздулись.
– Ты? – голос Тэхёна был похож на скрежет металла. – Ты хочешь мне помочь, Чонгук?
– Я просто хотел поддержать вас, – прошептал мальчик, не убирая руки, хотя пальцы уже начали дрожать. – Чимин-хён говорил, что иногда альфам нужно...
– Чимин говорил? – Тэхён внезапно вырвал свою руку и с грохотом поставил бокал на стол. Красное вино выплеснулось на белоснежную скатерть, расплываясь кровавым пятном. – Значит, ты теперь берешь уроки у Чимина, как манипулировать мужем?
В столовой мгновенно стало тихо. Намджун поднял голову от телефона, Сокджин нахмурился.
– Тэхён, полегче, – спокойно произнес старший брат. – Мальчик просто проявил заботу.
– Заботу? – Тэхён вскочил со стула, его лицо исказилось от ярости. – Он пытается играть роль, которая ему не подходит! Он думает, что если он будет подражать Чимину, я забуду о том, какой он на самом деле!
Чонгук сжался, его лицо стало белее тарелки.
– Я не подражаю... я правда хотел...
– В кабинет. Сейчас же, – прошипел Тэхён, и в его глазах вспыхнуло то самое безумие, которое Чонгук видел в брачную ночь.
– Тэхён, он же ничего не сделал! – Чимин вскочил, порываясь подойти к Чонгуку, но Намджун удержал его за руку, качнув головой. Это было предупреждение: не вмешивайся в ярость младшего брата.
Чонгук встал, его ноги были ватными. Он видел сочувствие в глазах Чимина и холодное безразличие в глазах Сокджина, который уже вернулся к своему обеду, словно ничего не произошло. Юнги лишь тяжело вздохнул и отвел взгляд.
Когда дверь кабинета закрылась, Тэхён не стал ждать. Он не стал расстегивать ремень или читать нотации. Он просто развернулся и нанес удар ладонью такой силы, что Чонгук отлетел к книжному шкафу, сбивая спиной тяжелые тома.
– Ты думаешь, я идиот?! – орал Тэхён, надвигаясь на него. – Думаешь, я не вижу, как ты притворяешься? Эта твоя нежность... она воняет ложью! Ты ненавидишь меня, ты боишься меня, но строишь из себя любящую омегу, потому что Чимин так сказал?
– Нет! – Чонгук пытался закрыться руками, сползая по шкафу на пол. – Я правда хотел... я хотел, чтобы нам было лучше!
– Лучше?! – Тэхён схватил его за воротник рубашки и рывком поднял на ноги, тут же нанося удар кулаком в живот.
Чонгук захлебнулся воздухом, его внутренности словно скрутило раскаленным железом. Он упал на колени, кашляя и пытаясь вдохнуть, но Тэхён уже не мог остановиться. Его захлестнула волна неконтролируемой агрессии. В его сознании смешались унижение от того, что его омега «ненастоящий», зависть к братьям и собственная неспособность вызвать любовь законными методами.
– Ты будешь такой, как я скажу! – Тэхён схватил со стола тяжелую статуэтку и замахнулся, но в последний момент отбросил ее, предпочтя чувствовать удары своими руками.
Он бил методично, страшно. Удары сыпались на плечи, на ребра, в лицо. Чонгук уже не кричал — у него не было сил. Он только сжимался в комок, пытаясь защитить голову. Он чувствовал, как лопается кожа на губах, как горячая кровь заливает подбородок, как каждый удар отдается в голове глухим колоколом.
– Пожалуйста... – прохрипел он, когда Тэхён на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. – Тэхён-ши... хватит...
– Хватит? – Тэхён схватил его за волосы, заставляя поднять окровавленное лицо. – Я скажу, когда будет хватит. Ты хотел быть как Чимин? Чимин принадлежит Намджуну душой и телом. А ты... ты просто пустая кукла. И я выбью из тебя эту пустоту.
Он ударил его головой о край стола. В глазах Чонгука вспыхнули тысячи искр, а затем наступила тьма. Но Тэхён не остановился. Он продолжал наносить удары по обмякшему телу, выплескивая всю свою желчь, всю свою неудовлетворенность жизнью, в которой он имел всё, кроме того, что было у его братьев — искреннего тепла.
Когда ярость наконец начала утихать, Тэхён отступил. Его костяшки были сбиты в кровь, дыхание было рваным. Он посмотрел вниз.
Чонгук лежал на ковре неестественно вывернутым, его светлая рубашка превратилась в кровавое месиво. Лицо мальчика было сплошным кровоподтеком, один глаз заплыл, из разбитого носа продолжала сочиться кровь, пачкая дорогой ворс ковра. Он не двигался.
Тэхён замер. Тишина кабинета внезапно стала оглушительной. Он медленно опустился на корточки и коснулся шеи омеги. Пульс был слабым, нитевидным, едва уловимым.
– Чонгук? – позвал он, и в его голосе впервые прорезался страх. – Чонгук, вставай. Хватит притворяться.
Мальчик не ответил. Его дыхание было настолько поверхностным, что казалось, он вот-вот перестанет дышать совсем.
Тэхён вскочил, его руки задрожали. Он подбежал к двери и распахнул ее.
– Врача! – закричал он на весь особняк. – Живо врача в мой кабинет!
Через минуту в дверях появились Намджун и Сокджин. Увидев картину в кабинете, Намджун помрачнел, а Сокджин на мгновение прикрыл глаза.
– Ты перешел черту, Тэхён, – холодно сказал Сокджин, проходя внутрь и опускаясь рядом с Чонгуком. Он профессионально осмотрел зрачки мальчика и нахмурился. – У него тяжелое сотрясение, возможно, сломаны ребра и внутреннее кровотечение. Ты его чуть не убил.
– Он... он спровоцировал меня, – начал оправдываться Тэхён, но его голос дрожал. – Он пытался... он вел себя как Чимин...
Намджун подошел к брату и с силой схватил его за плечо, встряхнув.
– Чимин любит меня, идиот! – прорычал Намджун. – А ты пытаешься выбить любовь из ребенка. Если он умрет, семья Ким не отмоется от этого позора. Ты понимаешь, что ты натворил?
Тэхён смотрел на свои окровавленные руки, а затем на неподвижное тело Чонгука. В этот момент до него начало доходить, что он сделал. Он не приручил омегу. Он не сделал его лучше. Он просто уничтожил то немногое, что еще оставалось в этом мальчике живого.
Прибежали медики, которые постоянно дежурили в особняке. Чонгука быстро уложили на носилки. Чимин, стоявший в дверях, закрыл рот руками, и его тихие рыдания разрезали тишину.
– Не подходи к нему, – бросил Чимин Тэхёну, когда тот попытался сделать шаг к носилкам. В глазах доброго и нежного Чимина сейчас была такая ненависть, что Тэхён невольно отступил. – Ты монстр, Тэхён. Ты его убил.
Носилки исчезли в коридоре. Тэхён остался стоять посреди кабинета, залитого кровью его мужа. Он посмотрел на стол, где всё еще лежал тот самый ремень, на ковер, на разбитые книги.
Прошло несколько часов. Тэхён сидел в кресле, не включая свет. В особняке было непривычно тихо — даже Юнги перестал капризничать и заперся в своей комнате.
Дверь открылась, и вошел Сокджин.
– Он жив, – коротко сказал старший брат. – Но состояние критическое. Врачи ввели его в искусственную кому, чтобы мозг мог восстановиться. У него сломаны три ребра, одно из которых пробило легкое. И... Тэхён.
Тэхён поднял голову. Его глаза были красными.
– Что?
– Врачи сказали, что на его спине есть старые следы. Множественные. Ты бил его всё это время?
Тэхён промолчал, сжимая подлокотники кресла.
– Мы договорились, что каждый из нас сам управляет своим домом, – голос Сокджина стал жестким как сталь. – Но мы — Кимы. Мы не мясники. Если Чонгук придет в себя и захочет уйти, я не стану его удерживать. Твои методы дискредитируют нашу фамилию.
– Он не уйдет, – прошептал Тэхён. – Он мой.
– Сейчас он принадлежит только смерти, – отрезал Сокджин и вышел, оставив брата в темноте.
Тэхён подошел к окну. Внизу, в саду, всё так же цвели орхидеи. Те самые, о которых Чонгук говорил, что им одиноко. Теперь он понимал, почему мальчик так сказал. Чонгук не пытался манипулировать им. Он действительно пытался найти путь к его сердцу, используя единственный пример счастья, который у него был перед глазами.
А Тэхён ответил на это ударами.
Он сжал кулаки, чувствуя, как сбитая кожа на костяшках начинает саднить. Впервые в жизни Ким Тэхён почувствовал не триумф власти, а леденящую пустоту. Он получил всё — золото, влияние, омегу. Но в этой комнате, пахнущей кровью и сандалом, он был самым нищим человеком на свете.
Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение.
– Ты полюбишь меня, Чонгук, – прошептал он, но его собственный голос прозвучал как приговор. – Даже если мне придется сломать тебя до конца.
Он всё еще не понимал. Он думал, что кома — это просто пауза в его игре. Он не знал, что когда Чонгук откроет глаза, в них не будет ни страха, ни боли, ни тем более любви. В них не будет вообще ничего.
Потому что нельзя сломать то, что уже превратилось в прах.
Этой ночью в особняке Кимов не спал никто. В медицинском блоке приборы монотонно отсчитывали удары сердца мальчика, чья доброта стала его проклятием. А в кабинете Тэхён медленно подбирал с пола окровавленные листы книги, которую Чонгук так старательно читал, пытаясь быть «хорошим омегой».
На одной из страниц остался отпечаток окровавленного пальца Чонгука. Тэхён прижал этот лист к губам, и по его щеке, впервые за много лет, скатилась слеза. Но это была не слеза раскаяния. Это была слеза ярости на самого себя за то, что его трофей оказался таким хрупким.
Золотая клетка захлопнулась окончательно, но птица внутри нее больше не дышала. И никакое золото мира не могло вернуть ей голос.