Ретнорадж
Золотая клетка в тени обсидиана
– Ты снова плакал, – это не был вопрос. Голос Тэхёна, низкий и вибрирующий, разрезал тишину опочивальни подобно острому клинку, вонзающемуся в бархат.
Чонгук вздрогнул, выронив из рук старую книгу в кожаном переплете. Он сидел на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрел, как закатное солнце окрашивает шпили цитадели в цвет запекшейся крови. Он надеялся, что Тэхён задержится на совете, что у него будет еще хотя бы час, чтобы стереть следы своей слабости.
– Нет, господин, я просто... ветер сегодня слишком холодный, – прошептал Чонгук, не оборачиваясь. Он чувствовал, как тяжелые шаги Тэхёна приближаются, отзываясь гулким эхом в его собственном сердце.
Тэхён подошел вплотную. От него пахло сталью, дождем и той специфической, подавляющей альфа-аурой, которая заставляла даже самых верных генералов склонять головы. Он протянул руку и, обхватив подбородок Чонгука, заставил его повернуть лицо к свету.
Одна единственная дорожка от слезы, еще не успевшая высохнуть на бледной щеке, блеснула в лучах заходящего солнца.
Глаза Тэхёна мгновенно потемнели, превращаясь в два бездонных колодца ярости. В комнате стало физически трудно дышать — давление его силы было настолько велико, что Чонгук почувствовал, как в легких не хватает воздуха.
– Кто? – коротко бросил Тэхён.
– Никто, правда... – Чонгук попытался отстраниться, но хватка на его подбородке стала лишь крепче, хотя Тэхён и старался не причинять ему боли.
– Кто посмел огорчить тебя, Чонгук? – Тэхён наклонился ниже, его голос упал до опасного шепота. – Служанка, что принесла холодный чай? Стражник, который недостаточно низко поклонился? Или, может быть, тот старый дурак Пак, который вчера посмел косо взглянуть в твою сторону в саду? Скажи мне имя, и к рассвету их головы будут украшать ворота замка.
Чонгук широко распахнул глаза, полные ужаса. Он знал, что Тэхён не шутит. Ретнорадж никогда не шутил, когда дело касалось его собственности. А Чонгук... Чонгук давно перестал быть просто гостем или компаньоном. Он стал центром безумной, всепоглощающей одержимости повелителя.
– Господин, умоляю вас! – Чонгук схватил Тэхёна за запястье, пытаясь разжать его пальцы. – Никто меня не обижал. Я просто... я скучаю по дому. По свободе. По возможности просто выйти за ворота, не чувствуя за спиной десяток мечей вашей стражи. Пожалуйста, не убивайте никого. Ваша доброта ко мне не должна оборачиваться чьей-то смертью.
Тэхён медленно отпустил его лицо, но не отошел ни на шаг. Он навис над юношей, закрывая собой весь мир.
– Ты плачешь из-за того, что я содержу тебя в безопасности? – в голосе Тэхёна послышалась горькая усмешка. – Свобода, о которой ты грезишь, — это грязь дорог, холодные ночи и похотливые взгляды в домах кисэн. Ты альфа, Чонгук, но ты нежен, как цветок персика. Мир раздавит тебя, если я разниму свои объятия. Твои слезы — это оскорбление моей защиты.
– Ваша защита душит меня! – вдруг выкрикнул Чонгук, и сам испугался своей дерзости.
В комнате повисла мертвая тишина. Чонгук сжался, ожидая удара или вспышки гнева, но Тэхён лишь стоял неподвижно, глядя на него тяжелым, нечитаемым взглядом. Одержимость Тэхёна была пугающей именно потому, что она не знала границ. Он был готов уничтожить целые города, если Чонгук просто грустно вздохнет. И эта ответственность за чужие жизни, лежащая на плечах танцора, становилась невыносимой ношей.
– Душит? – Тэхён наконец заговорил, и его голос был тихим, как шелест змеи в траве. – Значит, тебе не нравится моя забота. Что ж.
Он резко развернулся и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.
Следующие несколько дней превратились для Чонгука в настоящий кошмар. Тэхён не приходил к нему. Он не приглашал его на ужины, не требовал танцев, не заходил в библиотеку. Но Чонгук чувствовал его присутствие в каждом шорохе.
Стража у дверей его покоев удвоилась. Слуги, которые раньше хотя бы изредка улыбались ему, теперь входили с низко опущенными головами, дрожа от страха. Весь замок замер в ожидании бури. Чонгук слышал обрывки разговоров: повелитель впал в неистовство, на утренних тренировках он покалечил троих лучших воинов, а на совете приговорил к смерти целую семью чиновников за малейшую провинность.
Чонгук понял: Тэхён наказывает его, показывая, каков он на самом деле без сдерживающего влияния своего «ангела». Он убивал других, чтобы причинить боль Чонгуку.
На четвертый день Чонгук не выдержал. Он проскользнул мимо стражи, которая, на удивление, не преградила ему путь (видимо, таков был приказ), и направился к тронному залу. Его сердце колотилось где-то в горле. Он боялся Тэхёна. Боялся этой темной, неуправляемой силы, которая проснулась в альфе.
У дверей зала стоял генерал Мин, суровый воин, прошедший с Тэхёном сотни сражений. Увидев Чонгука, он преградил ему путь мечом, но в его глазах читалась не угроза, а мольба.
– Идите к нему, – прошептал генерал. – Если вы его не остановите, сегодня замок захлебнется в крови. Он собирается казнить пленных омег из южной провинции просто потому, что их плач мешает ему думать.
Чонгук почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Он толкнул тяжелые двери и вошел в зал.
Тэхён сидел на троне в полной боевой броне. Черная сталь блестела в свете факелов, а на коленях лежал обнаженный меч. Перед ним на коленях стояли пять молодых юношей-омег, связанных одной цепью. Они рыдали, их тихие всхлипы разносились под высокими сводами.
– Остановитесь! – голос Чонгука сорвался на крик.
Тэхён медленно поднял голову. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Он выглядел как демон, восставший из преисподней.
– Ты пришел, – произнес Тэхён без единой эмоции. – Решил сменить свободу на общество монстра?
– Отпустите их, – Чонгук подбежал к трону, падая на колени прямо перед Тэхёном. – Они ни в чем не виноваты. Зачем вам их смерть?
– Они плачут, Чонгук, – Тэхён наклонился вперед, касаясь острием меча подбородка одного из пленных. – А ты сказал, что плач — это признак несчастья. Я просто избавляю их от страданий. Разве не этого ты хотел? Чтобы в моем замке не было слез?
– Вы извращаете мои слова! – Чонгук схватился за лезвие меча голыми руками. Кровь мгновенно выступила на его ладонях, окрашивая сталь в красный цвет.
Тэхён вздрогнул. Он отбросил меч в сторону так резко, что тот с грохотом отлетел к колоннам. В одно мгновение он оказался на полу рядом с Чонгуком, хватая его за раненые руки.
– Глупец! Что ты творишь?! – в голосе Тэхёна впервые за эти дни прорезалось живое чувство — дикий, первобытный страх за него.
– Я буду причинять себе боль каждый раз, когда вы будете убивать невинных, – прошептал Чонгук, глядя прямо в пылающие глаза альфы. – Если вы хотите моей смерти — продолжайте. Если вы хотите, чтобы я жил — отпустите их.
Тэхён смотрел на окровавленные ладони Чонгука, и его руки заметно дрожали. Его одержимость достигла своего пика. Он понял, что Чонгук нашел единственное оружие, против которого у Ретнораджа не было защиты — его собственную жизнь.
– Уведите их, – прохрипел Тэхён, не оборачиваясь к страже. – Отправьте их домой. С золотом. И чтобы я больше не слышал о казнях в этом месяце. Вон! Все вон!
Когда зал опустел, Тэхён прижал раненые руки Чонгука к своим губам, пачкая лицо его кровью.
– Ты пугаешь меня, – прошептал Тэхён. – Ты — единственный человек, который может уничтожить меня, просто поранив себя. Это нечестно, Чонгук.
– Ваша любовь — это клетка, Тэхён-и, – тихо ответил Чонгук, чувствуя, как силы покидают его. – Я боюсь вас. Боюсь того, что вы делаете ради меня.
– Я делаю это, потому что ты — всё, что у меня есть! – Тэхён внезапно сорвался на крик, прижимая юношу к своей груди так сильно, что кости захрустели. – Ты думаешь, я не знаю, что ты пытаешься меня избегать? Думаешь, я не вижу, как ты вздрагиваешь, когда я вхожу? Каждая твоя попытка отдалиться заставляет меня сходить с ума. Я готов убить весь мир, лишь бы ты смотрел только на меня, даже если в твоих глазах будет только страх!
Чонгук закрыл глаза. Он понял, что бежать бесполезно. Тэхён был не просто его покровителем, он был его тенью, его проклятием и его единственным спасением. Эта связь была выкована в крови и шелке, и разорвать ее можно было только вместе с жизнью.
– Пожалуйста, – попросил Чонгук, утыкаясь носом в изгиб шеи Тэхёна. – Просто будьте человеком. Хотя бы со мной. Не заставляйте меня ненавидеть то, что я начинаю к вам чувствовать.
Тэхён замер. Он медленно поднял Чонгука на руки, словно тот был сделан из тончайшего фарфора, и понес его прочь из холодного зала в сторону их покоев.
– Я постараюсь, – пообещал он, и в этом обещании было больше угрозы, чем нежности. – Но не пытайся больше убегать. В следующий раз я не буду убивать других. Я просто запру тебя там, где ты никогда не увидишь солнца, и буду единственным, кто будет касаться твоей кожи. Ты мой, Чонгук. До последнего вздоха.
Чонгук не ответил. Он лишь крепче обхватил шею Тэхёна своими пораненными руками, оставляя кровавые следы на черном шелке его одежд. Он знал, что его жизнь теперь принадлежит монстру, но в глубине души он понимал, что этот монстр — единственный, кто никогда не даст ему упасть обратно в ту бездну, из которой он его вытащил.
Ночью, когда Тэхён бережно перевязывал его ладони, смазывая раны целебными мазями, в комнате царила тишина. Но это была не тишина покоя, а затишье перед новой бурей.
– Тэхён-и, – позвал Чонгук, когда альфа закончил и улегся рядом, собственнически обнимая его за талию.
– Да, маленькая птичка?
– Если я пообещаю больше не плакать... вы пообещаете больше не обнажать меч без крайней необходимости?
Тэхён долго молчал, перебирая пальцами пряди волос Чонгука.
– Я не могу обещать тебе мир без крови, Гук-и. Я воин, и этот трон стоит на костях. Но я обещаю тебе, что буду стараться слышать твой голос сквозь звон стали. Только не отворачивайся от меня. Твое безразличие — единственная казнь, которую я не переживу.
Чонгук вздохнул, засыпая в кольце этих сильных, пугающих рук. Он знал, что завтра всё начнется сначала: новые страхи, новая одержимость и бесконечная борьба между его добротой и жестокостью Тэхёна. Но сегодня, в полумраке комнаты, пахнущей сандалом и лекарствами, он позволил себе просто быть любимым. Даже если эта любовь была похожа на медленный яд, от которого нет противоядия.
А Тэхён еще долго смотрел на спящего юношу, и в его взгляде не было ни капли раскаяния. Только холодная, абсолютная решимость. Он выкупил Чонгука у судьбы, и он не собирался отдавать его даже богам. Если для того, чтобы удержать это сокровище, нужно было стать еще более жестоким — он станет. Ведь в мире Ретнораджа только одержимость была истинной мерой любви.