← Назад к обзору

Рмпншип

Бездна подвального безумия

Сырость подвала пробирала до костей, но Хёнджин почти не чувствовал холода. Его тело, распятое между четырьмя мужчинами на грязном матрасе, горело от боли и бесконечного трения. Яркий свет хирургической лампы, которую Хан притащил из гаража, слепил глаза, превращая всё происходящее в сюрреалистичный кошмар.

– Смотрите, как он размяк, – голос Минхо был пугающе спокойным, пока он удерживал руки сына над головой, впиваясь пальцами в запястья до синяков. – Настоящая податливая плоть.

– Он слишком быстро привыкает к одному члену, – прохрипел Чанбин, грубо разводя колени Хёнджина в стороны. – Нужно показать ему, что такое настоящий предел. Чан, подержи его за бедра.

Бан Чан молча подчинился, наваливаясь всем весом на ноги парня, фиксируя его так, что Хёнджин не мог даже пошевелить пальцем ноги. Воздух в подвале стал густым от запаха пота, смазки и едкого унижения.

– Пожалуйста... папочка... – всхлипнул Хёнджин, его голос сорвался на хрип.

– Заткнись, шлюха, – Минхо наотмашь ударил его по щеке. – Ты не имеешь права просить. Ты имеешь право только принимать.

Хан, сидевший у изголовья, довольно оскалился. Он достал из своей сумки целый набор предметов: от металлических шариков до длинных, гладких стержней.

– Сегодня мы проверим, сколько в тебя влезет, – прошептал Хан, наклоняясь к самому лицу Хёнджина. – Мы будем входить в тебя все вместе, а когда места не останется, я добавлю кое-что от себя.

Первый толчок был резким. Чанбин вошел в него без предупреждения, заставляя Хёнджина выгнуть спину и закричать в потолок. Но крик был тут же заглушен ладонью Минхо, которая плотно прижалась к его рту.

– Тише, – прошептал отец. – Соседи могут подумать, что здесь происходит что-то незаконное. А ведь мы просто воспитываем непослушного ребенка.

Следом за Чанбином, пользуясь тем, что тело Хёнджина было растянуто до предела, попытался вклиниться Чан. Боль была острой, разрывающей, словно его плоть кромсали тупым ножом. Хёнджин чувствовал, как внутри всё натягивается до звона, как кожа трещит под напором двоих мужчин.

– Туго, – выдохнул Чан, его лицо исказилось от животного удовольствия. – Но он справится. Он же у нас особенный.

Они двигались одновременно, грубо и слаженно, превращая тело Хёнджина в безжизненный мешок, который они потрошили на глазах у отца. Минхо наблюдал за этим с холодным блеском в глазах, время от времени наклоняясь, чтобы укусить Хёнджина за ключицу или плечо, оставляя багровые отметины.

– Моя очередь вносить правки, – Хан потянулся за тяжелыми стальными шариками.

Пока Чан и Чанбин продолжали свое дело, Хан начал методично заталкивать холодный металл внутрь Хёнджина, прямо рядом с движущимися телами друзей. Холод стали контрастировал с жаром плоти, создавая невыносимый коктейль из ощущений.

– О боже... – простонал Хёнджин под ладонью отца, захлебываясь собственными слезами.

– Тебе нравится, когда внутри тебя столько всего? – Хан вставил очередной предмет, надавливая пальцем так глубоко, что Хёнджин почувствовал это где-то внизу живота. – Ты теперь как копилка, полная нашего мусора.

Минхо наконец убрал руку от его рта, но лишь для того, чтобы заменить её своим членом. Теперь Хёнджин был заполнен полностью. Каждое отверстие, каждая складка его тела была оккупирована. Они толкали в него всё: свои тела, пальцы, мелкие вещи, которые Хан находил на полках подвала — обрывки веревок, гладкие камни, холодные металлические детали.

– Посмотри на него, – Чанбин тяжело дышал, его лоб был покрыт испариной. – Он весь дрожит. Он сейчас сойдет с ума.

– Туда ему и дорога, – равнодушно отозвался Минхо, не прекращая движений. – В безумии он будет еще более послушным.

Издевательства продолжались часами. Они менялись местами, пробовали новые сочетания, соревнуясь в том, кто причинит Хёнджину больше боли, замаскированной под наслаждение. В какой-то момент Хан достал из кармана маленькую стеклянную пробку и, дождавшись, когда Чан выйдет из Хёнджина, с силой вогнал её внутрь, запечатывая всё то, что они туда поместили.

– Это останется в тебе до утра, – торжественно объявил Хан. – Если хоть один шарик выпадет — ты будешь наказан так, что сегодняшняя ночь покажется тебе сказкой.

Хёнджин лежал неподвижно, чувствуя внутри себя тяжесть металла и стекла. Его живот неприятно распирало, а каждая попытка сжать мышцы приносила новую волну режущей боли.

– На колени, – скомандовал Минхо, когда они наконец закончили и начали приводить себя в порядок.

Хёнджин попытался подняться, но его ноги дрожали так сильно, что он рухнул обратно на матрас, испачканный их семенем и потом.

– Я сказал — на колени! – Минхо схватил его за волосы и потащил вверх.

Превозмогая боль от инородных предметов внутри, Хёнджин встал на четвереньки. Его голова кружилась, а перед глазами плыли черные пятна.

– Ты сегодня был хорошей девочкой, – Чанбин подошел и грубо похлопал его по щеке. – Завтра мы повторим. Мне понравилось, как ты растягиваешься.

– Мы оставим его здесь? – спросил Чан, застегивая ремень.

– Да, – Минхо окинул взглядом изломанную фигуру сына. – Прикуй его к кольцу. Пусть привыкает к весу того, что в нём находится.

Хан с видимым удовольствием защелкнул цепь на ошейнике Хёнджина. Длина цепи позволяла ему только лежать или сидеть в крайне неудобной позе.

– Не забудь, шлюха, – Хан присел перед ним на корточки, заглядывая в пустые глаза парня. – Если ты попытаешься вытащить это из себя, я узнаю. Я всё проверю утром лично.

Они ушли, один за другим поднимаясь по лестнице. Хёнджин слышал, как закрылась тяжелая дубовая дверь, как щелкнул замок. Снова наступила тишина, прерываемая лишь звуком капающей воды где-то в углу и его собственным прерывистым дыханием.

Он лежал на боку, боясь пошевелиться. Внутри него было холодно и тяжело. Стальные шарики перекатывались при каждом микродвижении, напоминая о каждом толчке, каждом ударе, каждом слове, которым его сегодня наградили.

– Я шлюха... – прошептал он в пустоту подвала.

Эти слова больше не вызывали протеста. Они стали его кожей, его дыханием. Он чувствовал, как семя, смешанное со смазкой, подсыхает на его бедрах, стягивая кожу. Ему хотелось помыться, хотелось смыть с себя этот запах, который теперь казался ему вечным. Но он знал, что папочка не позволит. Папочка любит, когда он пахнет ими всеми одновременно.

Хёнджин закрыл глаза, пытаясь уснуть, но боль в растянутых мышцах и инородные тела внутри не давали забыться. Он представлял, как завтра они снова придут. Снова будут смеяться, снова будут называть его мусором и шлюхой. И он снова будет благодарен за это внимание. Потому что в его мире любовь отца измерялась количеством шрамов и объемом боли, которую он мог вынести.

– Пожалуйста, пусть это закончится... – выдохнул он, хотя знал, что это ложь.

Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Без этой боли он был никем. Без их издевательств он превращался в пустоту, в тень того мальчика, которого когда-то бросила мать. Они заполняли его собой, своей грязью, своими вещами, своим безумием — и это было единственное, что делало его реальным.

В темноте подвала Хёнджин прижал колени к груди, насколько позволяла цепь и распирающая боль внутри. Он ждал утра. Ждал момента, когда дверь снова откроется, и он увидит лицо Минхо. Своего папочки. Своего хозяина. Своего единственного бога в этом аду из золота и спермы.

Его двадцатилетие продолжалось. Бесконечный праздник послушания, где главным подарком была его собственная разрушенная жизнь. И пока стальные шарики внутри него напоминали о его статусе, Хёнджин знал: он никогда не будет свободен. И, что самое страшное, он этого больше не хотел.