← Назад к обзору

Рмпншип

Осколки хрустального достоинства

Рассвет в подвале не ощущался как начало нового дня. Это было лишь изменение плотности тьмы: из угольно-черной она превращалась в грязно-серую. Хёнджин не спал. Каждая минута этой ночи была наполнена пульсирующим осознанием того, что находится внутри него. Холодные стальные шарики, стеклянная пробка, тяжесть чужого присутствия, ставшая физической. Он боялся даже вздохнуть глубоко, чтобы не нарушить хрупкое равновесие и не спровоцировать гнев хозяев.

Тяжелый замок наверху лязгнул. Хёнджин инстинктивно сжался, насколько позволяла короткая цепь. Шаги Минхо он узнал бы из тысячи — размеренные, уверенные, властные. Но сегодня он был не один. Судя по веселому пересвисту, Хан Джисон тоже жаждал увидеть результаты своего «эксперимента».

– Просыпайся, наше маленькое хранилище, – голос Минхо разрезал тишину подвала, как скальпель.

Отец подошел к матрасу и носком дорогого туфля толкнул Хёнджина в бедро. Парень вздрогнул, распахивая красные от бессонницы глаза. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы искусаны в кровь.

– Ну что, Хан-и, проверим целостность вложений? – Минхо сложил руки на груди, наблюдая, как Джисон с энтузиазмом опускается на колени рядом с Хёнджином.

– О да, хён! Мне всю ночь снилось, как он пытается их удержать, – Хан схватил Хёнджина за лодыжку и резко дернул на себя, заставляя того застонать от резкой боли в растянутых мышцах. – Ну-ка, повернись к нам своим нарядным задом, шлюшка.

Хёнджин послушно перевернулся, чувствуя, как внутри всё протестующе заныло. Он уткнулся лицом в грязный матрас, выставляя себя напоказ. Хан протянул руку и коснулся прохладного стекла пробки, которая всё еще была на месте.

– Смотри-ка, хён, он справился! – Хан восторженно обернулся к Минхо. – Ничего не выпало. Видишь, как он боится нас расстроить?

– Это не страх, это осознание своей природы, – холодно заметил Минхо. – Он знает, что если подведет нас, то станет совсем бесполезным. А бесполезные вещи я выбрасываю на помойку. Помнишь об этом, Хёнджин?

– Да, папочка... – глухо отозвался парень в матрас.

– Доставай их, Хан. Мне не терпится увидеть, как он будет очищаться перед завтраком, – приказал Минхо.

Хан не стал церемониться. Он схватил край стеклянной пробки и резко потянул. Хёнджин вскрикнул, выгибая спину, когда вакуум сменился резким доступом воздуха, а следом один за другим начали выкатываться стальные шарики, со звоном ударяясь о бетонный пол подвала. Этот звук — чистый, металлический — казался Хёнджину звуком его окончательного падения. Каждый шарик был как капля его достоинства, безвозвратно потерянная в этой грязи.

– Раз, два, три... – Хан методично считал, пока все восемь шариков не оказались на полу. – Чист! Ну, почти чист. Внутри еще столько нашей вчерашней «любви», что можно ванну наполнить.

Минхо подошел ближе и рывком поднял Хёнджина за волосы, заставляя его встать на колени.

– Сегодня у нас особый день, – Минхо вглядывался в лицо сына, словно искал там остатки сопротивления, но видел лишь бездонную покорность. – К нам приедут Чан и Чанбин, мы поедем в загородный дом. Там нет камер, нет соседей. Там только лес и мы. Тебе понравится бегать по траве, Хёнджин. Голым. На четвереньках.

– Как собака? – прошептал Хёнджин, и в его голосе проскользнула странная, пугающая надежда.

– Хуже, чем собака, – улыбнулся Хан, потирая руки. – Собак любят. А тебя мы будем использовать.

Через час Хёнджина, наспех облитого холодной водой из шланга прямо в подвале, затолкнули в багажник внедорожника. Это было еще одно правило: он не должен был занимать место в салоне. Он — груз. Он — инвентарь для отдыха. В багажнике пахло резиной и бензином, было темно и тесно, но Хёнджин даже не пытался сменить позу. Он просто лежал, слушая приглушенные голоса друзей отца из салона. Они смеялись, обсуждали музыку и предстоящую «охоту».

Когда машина наконец остановилась и багажник открылся, яркий солнечный свет больно ударил по глазам. Чанбин стоял над ним, щурясь от солнца.

– Вылезай, зверушка. Приехали.

Хёнджин неловко выбрался наружу. Они были посреди густого леса, перед небольшим охотничьим домиком, окруженным высоким забором. Чан уже вовсю разгружал сумки, в которых позвякивали цепи и бутылки с алкоголем.

– Чанбин, надень на него длинный поводок, – скомандовал Бан Чан, не оборачиваясь. – Мы не хотим, чтобы он убежал слишком далеко в лес, когда мы начнем за ним охотиться.

Чанбин достал из кармана длинный, десятиметровый трос и пристегнул его к ошейнику Хёнджина. Другой конец он закрепил на карабине у себя на поясе.

– У тебя есть пять минут форы, шлюха, – Минхо вышел на крыльцо дома с бокалом вина в руке. – Если мы поймаем тебя раньше, чем ты добежишь до ручья, ты проведешь всю ночь привязанным к дереву.

Хёнджин посмотрел на отца, затем на лес. Его тело ныло, мышцы были забиты после ночи в подвале, но инстинкт самосохранения, еще теплившийся где-то глубоко внутри, заставил его сорваться с места. Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, ветки царапали его нежную, незащищенную кожу, оставляя длинные алые полосы. Он чувствовал себя диким зверем, за которым гонятся хищники, но разница была в том, что он знал своих охотников по именам.

Сзади послышался лай — Хан Джисон мастерски имитировал собаку, подстегивая ужас Хёнджина. Смех мужчин эхом разносился между сосен.

– Быстрее, Хёнджин-и! – кричал Чанбин, дергая за трос так, что парня едва не заносило на поворотах. – Охотники уже близко!

Хёнджин задыхался. Легкие горели, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он видел впереди просвет — там должен был быть ручей. Но за несколько метров до цели трос резко натянулся. Хёнджин упал лицом в мох, всхлипывая от бессилия.

– Попался, – голос Чана раздался прямо над его ухом.

Бан Чан наступил ногой на спину Хёнджина, прижимая его к земле. Подоспели остальные. Они окружили его, тяжело дыша от бега, но их лица светились азартом.

– Ты не добежал всего три метра, – Минхо разочарованно покачал головой, допивая вино. – Какая жалость. Чанбин, ты знаешь, что делать.

Чанбин и Хан подхватили Хёнджина под мышки и потащили к старой, раскидистой сосне. Они прижали его спиной к шершавой коре, которая мгновенно начала раздражать израненную кожу. Чан достал моток прочной веревки.

– Мы привяжем тебя так, чтобы ты не мог сесть, – пояснил Чан, ловко обматывая веревку вокруг груди и дерева. – Ты будешь стоять здесь и смотреть, как мы ужинаем на террасе.

– И не забудь, – добавил Хан, подходя вплотную и слизывая каплю пота с виска Хёнджина, – если ты издашь хоть звук, мы позовем местных комаров тебе на помощь. Хотя, думаю, они и так будут рады такой сладкой шлюхе.

Они оставили его там. Хёнджин стоял, распятый на дереве, чувствуя, как насекомые начинают интересоваться его свежими царапинами. Солнце медленно садилось, окрашивая лес в кровавые тона. С террасы доносился запах жареного мяса и звон смеха. Ему было невыносимо больно стоять, ноги затекали, а веревки впивались в тело, перекрывая кровоток.

– Папочка... – прошептал он в пустоту, но ответом ему был лишь шелест листвы.

Через пару часов, когда совсем стемнело, к нему подошел Минхо. Он нес в руке тарелку с остатками еды — обглоданные кости и корки хлеба.

– Ты проголодался? – спросил отец, глядя на измученного сына.

Хёнджин только кивнул, не в силах произнести ни слова. Его губы пересохли и треснули.

– Тогда ешь, – Минхо поставил тарелку на землю у ног Хёнджина. – Как собака. Без рук.

Он ослабил веревки ровно настолько, чтобы Хёнджин мог наклониться к земле, но не мог выпрямиться полностью. Парень, преодолевая тошноту и унижение, опустился лицом к тарелке. Он хватал куски хлеба зубами прямо из грязи, чувствуя на себе холодный, оценивающий взгляд отца.

– Знаешь, Хёнджин, – тихо сказал Минхо, наблюдая за этой сценой, – я иногда задаюсь вопросом: осталось ли в тебе хоть что-то человеческое? Или мы окончательно вытравили из тебя всё, кроме инстинктов?

Хёнджин замер с куском корки во рту. Он поднял глаза на Минхо. В этом взгляде не было ни ненависти, ни любви. Только бесконечная, выжженная пустыня.

– Я — то, что ты из меня сделал, папочка, – ответил он, и его голос звучал на удивление чисто.

Минхо на мгновение замолчал, словно эти слова задели какую-то струну в его очерствевшей душе. Но иллюзия быстро исчезла. Он резко ударил ногой по тарелке, рассыпая остатки еды по траве.

– Ты — ничто, – отрезал Минхо. – И сегодня ночью ты это почувствуешь снова. Чан и Чанбин придумали новую игру. Она называется «Лесной суд».

Хёнджина отвязали от дерева и потащили обратно к дому. Но не внутрь, а в сарай, где пахло сеном и старым железом. Там уже всё было готово. Чан разложил на верстаке инструменты, которые никак не ассоциировались с охотой: зажимы, тонкие иглы и флаконы с какой-то жидкостью.

– Мы решили, что твоя кожа слишком пустая, – сказал Чан, надевая латексные перчатки. – На ней нет клейма. Никто не узнает, чья ты вещь, если ты вдруг потеряешься.

– Мы набьем тебе татуировку, – радостно сообщил Хан, включая небольшую машинку, которая зажужжала, как рассерженное насекомое. – Но без анестезии. Шлюхи не чувствуют боли так, как люди, верно?

Хёнджина уложили на верстак, привязав конечности к ножкам стола. Чанбин навалился на его грудь, удерживая его на месте.

– Где будем бить? – спросил Чанбин, глядя на Минхо.

– На бедре, – ответил отец, присаживаясь рядом на табурет. – Чтобы каждый раз, когда он раздвигает ноги, он видел имя своего хозяина.

Хан поднес иглу к коже Хёнджина. Первый удар был как укус раскаленной проволоки. Хёнджин дернулся, но Чанбин нажал сильнее, едва не ломая ему ребра.

– Лежи смирно, – прорычал Чанбин. – Иначе Хан промахнется и испортит твою красивую шкурку.

Чернила впивались в плоть, буква за буквой выжигая на бедре Хёнджина клеймо позора. «Property of Lee Minho» — черные буквы расплывались перед глазами парня от боли, но он не закрывал их. Он смотрел, как его тело навсегда помечают, как скотину на бойне.

– Теперь ты официально задокументирован, – усмехнулся Хан, вытирая кровь и лишние чернила с его кожи. – Красиво получилось, правда?

Минхо наклонился и поцеловал свежую, воспаленную татуировку. Это был самый отвратительный жест нежности, который Хёнджин когда-либо чувствовал.

– Теперь ты мой до последнего вздоха, – прошептал Минхо. – Ты — мой шедевр. Моя сломленная гордость.

Ночь в сарае только начиналась. После клеймения они перешли к более привычным утехам, используя верстак как алтарь своего порока. Хёнджин принимал их всех, одного за другим, чувствуя, как свежая татуировка горит и дергает от каждого движения. Он больше не пытался представлять себя в другом месте. Он был здесь. В этом лесу. В этом сарае. С этими мужчинами.

Когда под утро его, едва живого, бросили на кучу сена, Хёнджин посмотрел на свои руки. Они были в грязи, крови и чужих соках. Он провел пальцем по свежему клейму на бедре.

– Шлюха... – выдохнул он, и в этот раз в его голосе послышался смех. Тонкий, надтреснутый, граничащий с полным безумием.

Он понял, что они победили. Они не просто сломали его тело — они переписали его код. Теперь он не знал, как жить без боли. Он не знал, кто он такой без ошейника и без этих четырех мужчин, которые уничтожали его каждый день.

Минхо вошел в сарай с первыми лучами солнца. Он выглядел безупречно, даже после бессонной ночи.

– Вставай, Хёнджин. Пора возвращаться в город. У нас завтра большая встреча, и ты должен быть в клетке.

Хёнджин поднялся на дрожащих ногах. Он подошел к отцу и, не дожидаясь приказа, опустился на колени, прижимаясь щекой к его колену.

– Спасибо, папочка, – прошептал он, глядя в холодные глаза Минхо. – Спасибо за то, что я всё еще твой.

Минхо удовлетворенно погладил его по голове. Его проект был завершен. Хёнджин больше не был человеком. Он стал идеальным зеркалом их собственной тьмы, и в этом отражении они видели свою абсолютную, ничем не ограниченную власть.

Стеклянная клетка в золотой оправе снова распахнула свои двери, и Хёнджин вошел в нее добровольно, неся на своем бедре черное клеймо вечного рабства. Впереди была долгая дорога домой, в багажнике, в темноте, которая теперь стала его единственным домом.