← Назад к обзору

Рмпншип

Осколки хребта

Город встретил их привычным шумом, смогом и равнодушием миллионов людей, не подозревающих о том, что происходит за высокими заборами особняков. Хёнджин сидел в своей комнате — той самой, что служила ему золоченой тюрьмой, когда его не выставляли в гостиной. На нём не было одежды, кожа всё еще горела от свежего клейма на бедре, а в ушах стоял гул.

Но что-то изменилось.

Где-то глубоко внутри, под слоями спермы, грязи и бесконечного унижения, вдруг шевельнулось нечто острое. Это не было страхом. Это была ярость — холодная, как лезвие бритвы, забытое в старой ране. Он смотрел на своё отражение в зеркале: на ошейник, на синяки в форме пальцев на шее, на черные буквы «Property of Lee Minho».

Дверь распахнулась без стука. Вошел Чанбин, на ходу расстегивая ремень. Он выглядел довольным, насвистывая какой-то мотивчик.

– Ну что, замарашка, соскучился по городу? – Он бросил ремень на стул и подошел к кровати. – Давай, на колени. У меня был тяжелый разговор с поставщиками, нужно выпустить пар.

Хёнджин не пошевелился. Он продолжал сидеть на краю кровати, глядя прямо перед собой.

– Ты оглох? – Чанбин нахмурился, его голос стал жестче. – Я сказал: на колени. Живо.

– Нет, – тихо, но отчетливо произнес Хёнджин.

Чанбин замер. Он на мгновение опешил, словно услышал, как заговорил кухонный комбайн или прикроватная тумбочка.

– Что ты сказал? – Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, его глаза опасно сузились.

– Я сказал «нет», Чанбин, – Хёнджин медленно поднял голову, впервые за долгое время глядя мучителю прямо в глаза, а не в пол. – Я не буду этого делать. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

Смех Чанбина был коротким и злым. Он схватил Хёнджина за волосы, намереваясь силой стащить его на пол, но Хёнджин, вместо того чтобы сжаться, резко дернулся и вцепился зубами в предплечье мужчины.

– Ах ты, тварь! – взревел Чанбин, отталкивая его. – Ты совсем страх потерял?

На шум в комнату вбежали Чан и Хан, а следом, неспешно и величественно, вошел Минхо. Он окинул взглядом сцену: тяжело дышащего Чанбина с кровавым следом на руке и Хёнджина, который стоял во весь рост, несмотря на свою наготу.

– Что здесь происходит? – голос Минхо был подобен треску льда.

– Ваша шлюха взбесилась, хён! – прорычал Чанбин, зажимая рану. – Он укусил меня. Он отказывается подчиняться.

Минхо перевел взгляд на сына. В его глазах не было гнева — только холодное, исследовательское любопытство, как у энтомолога, наблюдающего за конвульсиями пришпиленной бабочки.

– Хёнджин, – мягко произнес отец, подходя ближе. – Кажется, лесной воздух плохо на тебя повлиял. Ты забыл, где твое место? Ты хочешь вернуться в клетку? Или, может быть, нам стоит обновить твое клеймо раскаленным железом?

– Мое место? – Хёнджин горько усмехнулся, и этот звук заставил Хана вздрогнуть. – Мое место там, куда ты меня втоптал, папочка. Но знаешь, в чем проблема? Ты так старался превратить меня в грязь, что забыл: грязь нельзя сломать. Она уже на самом дне.

– Ты бредишь, – отрезал Бан Чан, подходя с другой стороны. – Ты — наша собственность. Мы купили твою жизнь каждым куском хлеба, который ты съел с пола.

– Купили? – Хёнджин повернулся к нему, его глаза лихорадочно блестели. – Вы не купили меня. Вы просто украли то, что не могли получить честно. Вы — четверо взрослых, сильных мужчин, которые самоутверждаются за счет того, что насилуют и избивают парня, которого должны были защищать. Чан, ты называл себя моим хёном. Чанбин, ты учил меня играть в баскетбол, когда мне было десять. Хан... ты был моим единственным другом! А теперь посмотрите на себя. Вы — падальщики.

– Заткнись! – Хан бросился к нему и ударил по лицу.

Хёнджин упал, но тут же поднялся, вытирая кровь с губы.

– Брызгай слюной сколько хочешь, Джисон, – прошипел он. – Но ты всё равно останешься мелким, трусливым садистом, который может чувствовать себя мужчиной, только когда держит кого-то на поводке. Тебе ведь страшно, да? Страшно, что если я перестану быть «шлюхой», ты останешься просто никем.

Минхо молча наблюдал, как его друзья закипают от ярости. Он поднял руку, призывая их к тишине.

– Ты думаешь, что твои слова что-то значат, Хёнджин? – Минхо подошел вплотную, его дыхание коснулось лица сына. – Ты думаешь, что твоя «гордость» накормит тебя или оденет? Ты — нищий. Ты — голый. У тебя нет никого в этом мире, кроме нас. Твоя мать...

– Не смей! – выкрикнул Хёнджин, перебивая его. – Не смей упоминать её! Она ушла, потому что увидела, какой ты монстр. И я её не виню. Я виню себя за то, что так долго верил, будто заслуживаю этого. Будто твое «папочка» оправдывает то, что ты делаешь со мной в этой постели. Ты не отец, Минхо. Ты — хозяин борделя, где единственный товар — твой собственный сын.

Тишина, воцарившаяся в комнате, стала осязаемой. Чан и Чанбин переглянулись. В их глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на замешательство, но оно быстро сменилось привычной жестокостью.

– Мы тебя сломаем, – тихо сказал Чан. – Мы выбьем из тебя эти речи. Ты будешь молить о том, чтобы снова стать просто вещью.

– А я уже вещь! – Хёнджин раскинул руки в стороны. – Ну же! Делайте что хотите! Бейте, трахайте, клеймите второе бедро! Что изменится? Вы уже забрали у меня всё. Вы забрали мою одежду, мой голос, мою честь. У меня осталась только эта ненависть, и она — самая чистая вещь в этом доме. Я ненавижу вас всех. Каждое ваше прикосновение вызывает у меня тошноту. Каждое ваше слово — это вонь из помойки.

Минхо внезапно схватил его за горло и прижал к стене. Его лицо было в сантиметре от лица Хёнджина, и теперь в глазах отца горело истинное, первобытное бешенство.

– Ты — мой, – прорычал Минхо. – Я создал тебя. Я разрушил тебя. И я буду решать, когда ты имеешь право открывать рот.

– Ты можешь заткнуть мне рот, – прохрипел Хёнджин, задыхаясь, но не отводя взгляда. – Ты можешь убить меня. Но ты никогда больше не увидишь в моих глазах того Хёнджина, который просил прощения. Он умер в том сарае, папочка. Осталась только шлюха, которая тебя презирает.

Минхо разжал пальцы. Хёнджин сполз по стене, хватая ртом воздух, но на его губах играла торжествующая, безумная улыбка.

– Уведите его в подвал, – приказал Минхо, не оборачиваясь. – Прикуйте к стене. Никакой еды. Никакой воды. Пока он не научится говорить «пожалуйста».

Чан и Чанбин подхватили Хёнджина под руки. Он не сопротивлялся. Его тащили по коридорам, мимо дорогих картин и ваз, мимо зеркала, в котором он снова увидел себя — голого, избитого, но впервые за много лет живого.

– Знаешь, Чан, – бросил Хёнджин через плечо, когда они спускались по лестнице. – Когда-нибудь ты проснешься и поймешь, что ты — просто цепной пес человека, который тебя не ценит. И тогда ты вспомнишь этот день.

Чан ничего не ответил, но его хватка на плече Хёнджина стала болезненно крепкой.

В подвале было всё так же сыро. Хан уже ждал там, поигрывая тяжелыми кандалами. Его лицо дергалось от нервного тика.

– Ты пожалеешь об этом, Хёнджин-и, – прошептал Хан, защелкивая металл на его запястьях. – Мы устроим тебе такой ад, что ты будешь лизать наши ботинки за глоток воды.

– Я уже в аду, Джисон, – спокойно ответил Хёнджин, глядя на него свысока, хотя сам сидел на грязном полу. – И самое забавное, что вы заперты здесь вместе со мной. Вы думаете, что вы — хозяева? Нет. Вы — рабы своей собственной похоти и жестокости. Вы не можете прожить и дня, не унизив меня, потому что без этого вы — пустота.

Хан замахнулся, чтобы ударить его снова, но Чан остановил его руку.

– Хватит, – коротко бросил Бан Чан. – Пойдем. Пусть посидит в тишине. Посмотрим, на сколько хватит его «гордости».

Они ушли, выключив свет. Хёнджин остался в полной темноте. Цепи тянули руки вверх, спина ныла от ударов, а клеймо на бедре пульсировало тупой болью. Но внутри него горел огонек, который он так долго считал потухшим.

Он знал, что впереди — дни, а может, и недели пыток. Он знал, что они попытаются уничтожить его волю всеми доступными им способами. Но сегодня он одержал маленькую победу. Он назвал вещи своими именами. Он перестал быть соучастником собственного разрушения.

– Я Хёнджин, – прошептал он в темноту, и его голос больше не дрожал. – Мне двадцать лет. И я больше не ваша шлюха.

Где-то наверху послышались звуки музыки — они снова пили, снова праздновали свою мнимую власть. Но Хёнджин знал: теперь каждый раз, когда они будут заходить в этот подвал, они будут видеть не покорную игрушку, а зеркало своей собственной низости. И этот взгляд будет жечь их сильнее, чем любые цепи.

Прошло несколько часов. Дверь подвала снова открылась. На пороге стоял Минхо с фонариком в руке. Его силуэт казался огромным и зловещим. Он подошел к Хёнджину и направил луч света ему в лицо.

– Ты еще не передумал? – спросил он, и в его голосе послышалась странная нотка — не то надежда, не то опасение.

– Передумал что? – Хёнджин прищурился от света. – Передумал быть человеком? Нет, папочка. Это место занято тобой.

Минхо присел перед ним на корточки. Он протянул руку и медленно провел пальцем по татуировке на бедре Хёнджина.

– Ты думаешь, что если ты высказал нам всё, что накопилось, ты стал свободным? – Минхо усмехнулся. – Ты всё еще здесь. В кандалах. Без еды. В моей собственности.

– Тело — да, – кивнул Хёнджин. – Но ты ведь всегда хотел большего, верно? Ты хотел мою душу. Ты хотел, чтобы я любил тебя за эту боль. Так вот — этого больше нет. Ты можешь трахать это тело, пока оно не перестанет дышать, но ты больше никогда не услышишь от меня «люблю». Ты проиграл, Минхо. Ты потратил десять лет на то, чтобы сломать меня, и в итоге остался с куском мяса, который тебя презирает.

Минхо резко поднялся. Его лицо в тени фонарика казалось маской смерти.

– Посмотрим, – бросил он, направляясь к выходу. – У нас еще много времени, Хёнджин. Завтра приедет Хан с новыми игрушками. Посмотрим, как заговорит твоя душа, когда твои нервы будут натянуты, как струны.

– Присылай кого хочешь, – крикнул Хёнджин ему вслед. – Можешь пригласить весь город! Пусть все увидят, какой ты великий отец.

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Хёнджин откинул голову назад, ударяясь затылком о каменную стену. Ему было страшно. До тошноты, до ледяного пота страшно. Но под этим страхом лежало твердое, неоспоримое знание: он больше не даст им этой сладости — видеть его сломленным.

Он будет кричать от боли, он будет стонать под их весом, его тело будет предательски откликаться на стимуляцию, но его разум теперь был заперт в крепости, ключи от которой он проглотил вместе с собственной кровью.

В ту ночь Хёнджин спал урывками, видя во сне не вспышки насилия, а лицо матери — далекое, туманное, но улыбающееся. Она словно говорила ему, что он наконец-то начал свой путь домой. И пусть этот путь лежал через подвалы и пытки, он был единственным, который стоил того, чтобы по нему идти.

Утром дверь открылась снова. Вошли все четверо. В руках у Хана был кожаный мешок, в котором что-то зловеще позвякивало. Чан нес ведро ледяной воды. Чанбин выглядел хмурым и сосредоточенным. Минхо шел впереди, как полководец перед решающей битвой.

– Доброе утро, шлюха, – произнес Минхо, останавливаясь в центре подвала. – Мы решили дать тебе последний шанс. Попроси прощения у Чанбина. Поцелуй его рану и скажи, что ты — ничтожество. И тогда, возможно, мы поднимем тебя наверх.

Хёнджин поднял голову. Его волосы слиплись, лицо было серым от пыли, но взгляд оставался острым и ясным. Он посмотрел на Чанбина, затем на Минхо.

– Прости меня, Чанбин, – начал он, и мужчины удовлетворенно переглянулись. – Прости меня за то, что я не укусил тебя сильнее. В следующий раз я постараюсь отхватить кусок твоего гнилого мяса.

Чанбин взревел и бросился на него, но Минхо остановил его жестом.

– Нет, – сказал отец, и в его голосе послышалось нечто похожее на уважение, смешанное с ненавистью. – Сегодня мы не будем его бить. Сегодня мы покажем ему, что такое полное одиночество. Хан, вынь всё из него. И заприте подвал. Мы уезжаем в город на неделю. Оставим его здесь с его «гордостью». Посмотрим, какая она на вкус.

Они подошли к нему, и Хёнджин приготовился к худшему. Но они лишь сняли кандалы, оставив его сидеть на холодном полу. Хан с какой-то бешеной злобой сорвал с него ошейник, оставляя на шее глубокие царапины.

– Наслаждайся свободой, куколка, – прошипел Хан. – В темноте и тишине.

Они ушли. Свет погас. Хёнджин услышал, как за дверью задвинули тяжелый засов, который не открывали годами. Тишина навалилась на него, как могильная плита.

Но он не заплакал. Он нащупал рукой свое клеймо на бедре и с силой провел по нему ногтями, пытаясь содрать чернила вместе с кожей. Пусть больно. Пусть страшно. Но в этой темноте он был один. И впервые за десять лет это «один» означало, что никто не трогает его тела.

Он свернулся калачиком на холодном бетоне, обнимая себя руками. У него была неделя. Неделя, чтобы вспомнить, как это — быть просто Хёнджином. И если это была цена за его возвращение к самому себе, он готов был заплатить её до последнего цента.

Осколки его хребта начали срастаться в нечто новое — уродливое, израненное, но несокрушимое. Шоу продолжалось, но теперь сценарий писал он сам, даже если чернилами служила его собственная боль.