← Назад к обзору

Рмпншип

Оскал загнанного зверя

В подвале пахло сыростью, застарелым страхом и чем-то металлическим. Хёнджин сидел на холодном полу, прислонившись спиной к шершавой стене, которая казалась сейчас единственной опорой в его рушащемся мире. Свет от единственной лампочки под потолком дрожал, отбрасывая на стены его изломанную, худую тень. Перед ним стояли они — его «хозяева», его личные демоны, те, кто годами втаптывал его в грязь, называя это воспитанием или любовью.

Минхо стоял чуть впереди, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине зрачков тлело опасное пламя. Рядом переминался с ноги на ногу Хан, нервно потирая ладони — он всегда возбуждался перед тем, как причинить боль. Чан и Чанбин застыли по бокам, как два безмолвных стража, готовых в любой момент сорваться с цепи по первому жесту их лидера.

– Ты сегодня слишком много на себя берешь, Хёнджин-и, – голос Минхо был тихим, вкрадчивым, от чего по коже пробегал мороз. – Ты думаешь, что если ты начал огрызаться, то мы испугаемся? Ты — вещь. Моя вещь. И если вещь ломается, её либо чинят через боль, либо выбрасывают.

Хёнджин поднял голову. Его глаза, когда-то полные слез и мольбы, теперь светились чем-то пугающим. Это был взгляд человека, которому больше нечего терять. Он медленно обвел взглядом каждого из присутствующих, и на его искусанных губах появилась слабая, почти безумная усмешка.

– Да я лучше сдохну, чем с вами буду, – его голос, охрипший от долгого молчания и криков, прозвучал на удивление твердо. – Вы твари. Вы думаете, что вы — короли этого дома? Что вы владеете мной?

Он зашелся в сухом, надсадном смехе, от которого Хан невольно отступил на шаг.

– Вы же без меня — ничто, – выплюнул Хёнджин, глядя прямо в глаза отцу. – Если я умру, если я просто перестану дышать прямо здесь, на этом грязном полу... Неужели вы думаете, Минхо будет так же к вам относиться?

Чанбин нахмурился, делая шаг вперед, но Хёнджин даже не вздрогнул.

– Нет, – продолжал парень, срываясь на крик. – Вы не будете ему нужны! Без меня вы — пустое место. Просто собаки, которые бегают перед хозяином, виляя хвостами в надежде на подачку. Только поводка не хватает, да? Так я могу вам дать его! У меня их много, вы сами их на меня надевали!

– Заткнись, мразь! – Чанбин замахнулся, но Минхо остановил его руку коротким, резким жестом.

– Дай ему договорить, – бросил Минхо, не отрывая взгляда от сына. – Мне интересно послушать предсмертные бредни нашей маленькой шлюхи.

Хёнджин оперся руками о бетон, пытаясь приподняться. Его тело дрожало, нагота больше не вызывала стыда — только ярость. Клеймо на бедре пульсировало, напоминая о каждом ударе, о каждом акте насилия, но сейчас эта боль служила топливом для его гнева.

– Вы ведь живете этим, да? – Хёнджин посмотрел на Чана. – Ты, Чан, такой благородный хён, всегда прикрываешь грехи Минхо. Ты думаешь, он тебя ценит? Ты для него — просто удобный инструмент. А ты, Чанбин? Твои мышцы не делают тебя мужчиной, пока ты трахаешь того, кто не может тебе ответить. Вы все — паразиты на моей боли. Вы сплотились вокруг моего унижения, это ваша единственная общая черта.

Хан Джисон нервно хихикнул, поправляя волосы.

– Хёнджин-и, ты так забавно рассуждаешь. Мы — семья. Мы просто берем то, что принадлежит нам по праву силы.

– Семья? – Хёнджин перевел взгляд на Хана, и тот осекся под этим ледяным взором. – Ты — самый жалкий из всех, Джисон. Ты трус, который прячется за спинами старших. Если я исчезну, Минхо вышвырнет тебя первым. Ты ведь знаешь это, верно? Ты — шут, который перестал быть смешным. Без меня, без этой «игрушки», которую можно ломать вместе, вы станете друг другу врагами.

Минхо медленно подошел к нему и опустился на корточки, хватая Хёнджина за подбородок. Его пальцы впились в кожу так сильно, что Хёнджин почувствовал, как хрустят суставы.

– Ты слишком много возомнил о своей значимости, сын, – прошипел Минхо. – Ты — лишь сосуд. Пустой, никчемный сосуд, который я наполняю тем, чем хочу.

– Тогда разбей его, – Хёнджин подался вперед, почти касаясь носом лица отца. – Разбей его прямо сейчас! Чего ты ждешь? Убей меня! Но знай: как только моё сердце остановится, твое маленькое королевство рассыплется. Эти трое перегрызут друг другу глотки, потому что им больше некого будет ненавидеть вместе. Ты останешься один в этом огромном пустом доме, окруженный собаками, которые больше не знают, кому служить.

Минхо молчал. Впервые за многие годы в его глазах промелькнуло нечто, похожее на сомнение. Он посмотрел на своих друзей. Чан отвел взгляд, Чанбин сжал кулаки так, что побелели костяшки, а Хан продолжал нервно оглядываться по сторонам. Слова Хёнджина попали в самую цель, вскрывая гнойник их созависимости.

– Ты думаешь, я не найду замену? – Минхо разжал пальцы, отталкивая голову сына.

– Попробуй, – Хёнджин сплюнул кровь на ботинок отца. – Найди кого-то другого, кто будет терпеть это годами. Кто будет знать все твои слабости и всё равно называть тебя «папочкой». Ты не найдешь другого Хёнджина. Я — твое единственное достижение и твой самый большой провал.

Чан подошел ближе, его голос звучал глухо.

– Хёнджин, ты играешь с огнем. Мы можем сделать так, что ты будешь молить о смерти неделями, и она не придет.

– Она уже пришла, – Хёнджин закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как внутри него что-то окончательно обрывается. – Тот Хёнджин, которого вы знали, умер. Осталась только эта оболочка. И мне плевать, что вы с ней сделаете. Можете вырезать на мне свои имена, можете залить меня своей спермой до краев — это больше не я. Я уже не с вами.

Он снова открыл глаза, и в них не было ничего, кроме бездонной пустоты.

– Вы — собаки, – повторил он тише, обращаясь к Чану, Чанбину и Хану. – Бегаете перед хозяином, заглядываете ему в рот. Гавкаете, когда он прикажет. Вам нравится чувствовать власть надо мной только потому, что у вас нет власти над собственной жизнью. Вы — рабы Минхо ничуть не меньше, чем я. Просто у меня ошейник на шее, а у вас — в мозгах.

Чанбин не выдержал. Он рванулся вперед и ударил Хёнджина под дых. Парень согнулся, хватая ртом воздух, но не издал ни звука. Когда он снова смог дышать, он поднял голову и улыбнулся — кроваво, страшно.

– Видишь, Минхо? Твоя собака сорвалась без команды. Ты теряешь контроль.

Минхо резко поднялся на ноги. Его лицо исказилось от ярости, которую он больше не мог сдерживать. Он обернулся к друзьям, и те замерли, чувствуя исходящую от него угрозу.

– Вон, – коротко бросил Минхо.

– Но, хён... – начал было Хан.

– ВОН ОТСЮДА! ВСЕ! – взревел Минхо, и его голос эхом загремел под сводами подвала.

Чан, Чанбин и Хан, не говоря ни слова, поспешно направились к выходу. Они уходили, поджав хвосты, именно так, как описывал Хёнджин. У дверей Хан обернулся, бросив на Хёнджина взгляд, полный ненависти и затаенного страха, но тут же исчез в коридоре.

Минхо остался один на один с сыном. Он тяжело дышал, глядя на это изломанное, но непокоренное существо у своих ног.

– Ты думаешь, ты победил? – Минхо подошел к верстаку и взял оттуда тяжелый кожаный ремень. – Ты думаешь, что если ты посеял зерно сомнения, я отпущу тебя?

– Я не жду свободы, – Хёнджин прикрыл глаза, подставляя спину под будущие удары. – Я просто констатирую факт. Ты проиграл в тот момент, когда я перестал тебя бояться. Ты можешь уничтожить моё тело, Минхо. Но ты больше никогда не увидишь в моих глазах покорности.

Удар ремня рассек воздух и с влажным шлепком опустился на плечи Хёнджина. Он вскрикнул, вонзая ногти в ладони, но тут же заставил себя замолчать.

– Ты — моя шлюха! – кричал Минхо, нанося удар за ударом. – Ты — мой сын! Ты будешь делать то, что я скажу! Ты будешь лизать мне руки!

Хёнджин молчал. Каждый удар отдавался вспышкой боли, но эта боль казалась ему теперь чем-то внешним, не имеющим к нему отношения. Он считал удары, чувствуя, как по спине течет теплая кровь, смешиваясь с грязью пола.

Минхо остановился только тогда, когда сам выбился из сил. Ремень выпал из его руки. Он тяжело опустился на стул, закрыв лицо руками. В подвале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих мужчин.

– Почему? – глухо спросил Минхо. – Почему ты не можешь просто быть тем, кем я хочу?

Хёнджин медленно, превозмогая жуткую боль, выпрямился. Его спина была превращена в кровавое месиво, но лицо оставалось спокойным.

– Потому что я — человек, папочка, – прошептал он. – А ты хотел создать бога из своей собственной боли. Но ты создал только монстра. И теперь тебе придется с этим жить.

Минхо поднял голову. В его глазах стояли слезы — первые слезы, которые Хёнджин видел у него за всю жизнь. Но это не были слезы раскаяния. Это были слезы бессилия.

– Уходи, – прошептал Минхо.

Хёнджин замер. Он не поверил своим ушам.

– Что?

– Уходи наверх. В свою комнату. Закройся там. Я не хочу тебя видеть. Пока не хочу.

Хёнджин медленно поднялся. Его ноги дрожали, голова кружилась, но он нашел в себе силы сделать первый шаг. Он шел мимо отца, мимо инструментов пыток, мимо своей старой жизни.

На лестнице он столкнулся с Чаном. Тот стоял в тени, прислонившись к стене. В его руках был стакан виски. Когда Хёнджин поравнялся с ним, Чан протянул руку, словно хотел коснуться его плеча, но Хёнджин резко отпрянул.

– Не трогай меня, – бросил он, не оборачиваясь. – Твои руки пахнут предательством.

Чан промолчал, лишь сильнее сжал стакан.

Хёнджин поднялся в свою комнату. Он не стал зажигать свет. Он подошел к окну и посмотрел на ночной город. Там, за высоким забором, была жизнь. Другая жизнь, где люди не были вещами, где отцы не клеймили своих сыновей, где любовь не была синонимом боли.

Он подошел к зеркалу. В лунном свете его тело казалось мраморным изваянием, покрытым уродливыми шрамами. Он провел рукой по татуировке на бедре. «Property of Lee Minho».

– Нет, – прошептал он сам себе.

Он взял со столика острые ножницы для бумаги. Его рука не дрогнула. Он приставил лезвие к коже, прямо там, где начинались черные буквы. Резкое движение — и первая буква исчезла под слоем новой крови. Он резал себя, не чувствуя боли, стирая клеймо, уничтожая последнее доказательство своего рабства.

Когда он закончил, его бедро было залито кровью, но надписи больше не было. Была только рваная рана — честная, настоящая рана, которая заживет и оставит шрам. Его собственный шрам.

Он лег на кровать прямо поверх покрывала. Завтра будет новый день. Завтра Минхо может передумать. Завтра Чанбин и Хан могут вернуться, чтобы отомстить за свое унижение. Но сегодня Хёнджин засыпал свободным.

Он знал, что его слова подействовали. Он видел страх в их глазах. Он разрушил их монолитное единство, посеяв семена раздора. Теперь они будут смотреть друг на друга с подозрением, выискивая признаки той самой «собачьей преданности», о которой он говорил.

Минхо сидел в подвале до самого утра. Он смотрел на кровавые следы на полу, на брошенный ремень. Он понимал, что Хёнджин прав. Без этого изломанного мальчика они — лишь тени самих себя. Они создали культ вокруг его страданий, и теперь, когда объект культа отказался страдать, их религия рухнула.

В гостиной Чанбин и Хан сидели по разным углам. Они не разговаривали. Каждый из них прокручивал в голове слова Хёнджина. «Собаки, которые бегают перед хозяином».

– Ты ведь тоже это чувствуешь, да? – вдруг спросил Хан, не глядя на Чанбина.

– Что именно? – буркнул тот.

– Что он прав. Что мы — просто массовка в его личном аду. И что Минхо нас вышвырнет, если мы перестанем быть полезными.

Чанбин ничего не ответил, но его челюсти сжались так сильно, что послышался скрежет зубов.

Хёнджин проснулся от того, что в комнату вошел Бан Чан. Он принес поднос с едой и чистые бинты. Он поставил поднос на тумбочку и молча начал разворачивать аптечку.

– Минхо просил обработать твои раны, – тихо сказал Чан.

Хёнджин сел, не прикрываясь. Он смотрел, как Чан берет антисептик.

– Ты слышал, что я сказал вчера? – спросил Хёнджин.

– Слышал, – Чан начал осторожно промывать порезы на его бедре. Когда он увидел, что Хёнджин сделал с татуировкой, его руки на мгновение замерли. – Зачем ты это сделал? Было бы проще свести лазером...

– Лазер — это слишком чисто, – Хёнджин поморщился от холода антисептика. – Я хотел вырезать его из себя. Вместе с мясом.

Чан вздохнул, накладывая повязку.

– Ты изменился, Хёнджин. Раньше ты только плакал.

– Раньше я думал, что за слезы меня полюбят. Теперь я знаю, что за слезы только бьют. Вы научили меня быть сильным, Чан. По-своему, по-уродски, но научили.

Когда Чан закончил, он посмотрел Хёнджину в глаза. В этом взгляде больше не было доминирования — только усталость и странное подобие жалости.

– Минхо уехал. Сказал, что ему нужно время. Он оставил нас присматривать за тобой.

Хёнджин рассмеялся — на этот раз искренне и весело.

– Присматривать? Или охранять? Вы всё еще думаете, что я куда-то сбегу? Куда мне идти? Я — ваше творение. Я останусь здесь. Но теперь правила буду устанавливать я.

Он встал с кровати, подошел к шкафу и вытащил оттуда одну из рубашек Минхо, которую тот когда-то забыл здесь. Он надел её, застегивая пуговицы. Ткань приятно холодила кожу.

– Скажи Чанбину и Хану, что завтрак теперь буду заказывать я. И если кто-то из них захочет зайти в мою комнату... пусть сначала спросят разрешения.

Чан смотрел на него, открыв рот. Перед ним стоял не «домашний питомец», не «шлюха», а молодой мужчина, который только что осознал свою истинную власть. Власть жертвы, которая перестала быть жертвой.

– Я передам им, – кивнул Чан и вышел, прикрыв за собой дверь.

Хёнджин подошел к окну. Солнце заливало комнату светом. Он знал, что впереди еще много битв. Он знал, что Минхо вернется и попытается вернуть всё на круги своя. Но он также знал, что ошейник больше никогда не застегнется на его шее. Потому что самый прочный поводок — это тот, который ты надеваешь на себя сам. А он его только что разорвал.

Он взял с подноса яблоко и с наслаждением откусил сочный плод. Жизнь продолжалась. И в этой новой жизни он больше не был вещью. Он был игроком. И у него были все козыри на руках, потому что он знал главную тайну этого дома: хозяин здесь не тот, кто держит плеть, а тот, ради кого эту плеть поднимают.

– Посмотрим, кто из нас теперь собака, папочка, – прошептал он, глядя на свое отражение в стекле.

Внизу послышался шум мотора — Минхо вернулся. Хёнджин не вздрогнул. Он просто ждал. Шоу начиналось заново, но теперь он был не декорацией, а режиссером. И этот спектакль обещал быть кровавым, честным и, наконец-то, его собственным.