Рмпншип
Последний шаг в пустоту
Ветер на крыше особняка был холодным и резким. Он нещадно хлестал Хёнджина по обнаженному телу, заставляя кожу покрываться мурашками, но парень этого почти не замечал. После долгих лет, проведенных в душных комнатах, пропитанных запахом чужого пота, семени и коньяка, этот воздух казался ему самым чистым наркотиком. Здесь, на высоте птичьего полета, он впервые за двадцать лет чувствовал себя не вещью, не «шлюхой» и не «домашним животным», а просто человеком.
Он стоял на самом краю парапета. Бетон под босыми ступнями был шершавым и ледяным. Внизу, во внутреннем дворе, залитом светом мощных прожекторов, суетились люди. Он слышал их крики, видел, как распахнулись массивные двери дома, и оттуда, спотыкаясь и толкая друг друга, выбежали те четверо, что составляли весь его мир. Его персональный ад.
– Хёнджин! – голос Минхо сорвался на хрип. – Хёнджин, немедленно отойди от края! Это не смешно! Ты что, решил поиграть в героя? Спускайся, и я обещаю, что сегодня тебя никто не тронет!
Хёнджин медленно повернул голову. Он посмотрел вниз, на своего отца. Минхо выглядел потерянным. Впервые в жизни его идеальная прическа была растрепана, а в глазах вместо холодного доминирования плескался первобытный, животный ужас. Рядом с ним застыли остальные. Чан, всегда такой собранный и рассудительный, прижал ладони ко рту. Чанбин сжал кулаки, словно собирался драться с самим гравитационным полем. Хан Джисон просто дрожал, глядя вверх широко открытыми, полными слез глазами.
– Папочка... – тихо произнес Хёнджин. Его голос был едва слышен из-за ветра, но в наступившей внизу мертвой тишине его слова прозвучали как удар колокола. – Ты ведь всегда говорил, что я твоя собственность. Что я — вещь, которую ты создал.
– Так и есть! – выкрикнул Минхо, делая осторожный шаг вперед. – Ты мой! И я требую, чтобы ты вернулся в дом! Мы... мы просто перегнули палку, Хёнджин-и. Мы всё исправим. Я куплю тебе всё, что ты захочешь. Ты будешь ходить в одежде, клянусь!
Хёнджин грустно улыбнулся. Эта улыбка была страшнее любого крика.
– Одежда? Ты думаешь, дело в одежде, папочка? – Он перевел взгляд на Чана. – Чан-хён... Ты ведь помнишь, как я смотрел на тебя раньше? Ты был для меня примером. Я думал, что мужчина — это тот, кто защищает слабых. Я верил каждому твоему слову, когда ты говорил, что всё, что происходит в этом доме, — это ради моего же блага. Ты научил меня, что предательство может быть упаковано в заботу.
– Хёнджин, пожалуйста, – голос Чана дрогнул. – Позволь мне подняться. Давай просто поговорим. Ты не в себе, ты измотан...
– Я никогда не был более вменяемым, чем сейчас, – Хёнджин покачнулся на краю, и внизу раздался коллективный вздох ужаса. – Чанбин... А ты? Я ведь правда хотел стать таким, как ты. Сильным. Неуязвимым. Я думал, что если я буду терпеть всю ту боль, что ты мне причинял, я тоже когда-нибудь стану железным. Но ты не был сильным, Бин-и. Ты был просто жестоким. Ты самоутверждался за счет того, кто не мог нанести ответный удар. Твоя сила — это просто фасад, за которым прячется трус.
Чанбин опустил голову, его плечи затряслись. Он ничего не ответил, лишь сильнее впился ногтями в собственные ладони.
– И ты, Хан... – Хёнджин посмотрел на Джисона. – Ты был моим единственным другом. Помнишь, как мы прятались в саду, когда были маленькими? Ты обещал, что никогда не сделаешь мне больно. А потом ты стал тем, кто придумывал самые изощренные издевательства. Ты смеялся громче всех, когда я плакал в подвале. Ты уничтожил во мне веру в дружбу. Вы все... вы все меня сломали.
– Хёнджин! – Минхо снова попытался сократить дистанцию, его голос вибрировал от отчаяния. – Я любил тебя! Всё, что я делал... это чтобы ты остался со мной! Чтобы ты никогда не ушел, как твоя мать!
– Ты любил не меня, папочка, – Хёнджин расправил плечи, подставляя грудь ветру. – Ты любил свою власть надо мной. Тебе нравилось видеть, как я ползаю у твоих ног, покрытый вашей спермой и слезами. Тебе нравилось, что я называю тебя «папочкой», пока ты уничтожаешь мою личность. Ты растоптал меня. Ты превратил своего сына в пустой сосуд для своих извращений.
Он сделал полшага назад, так что пятки повисли над бездной.
– Я правда любил тебя, папа, – прошептал Хёнджин. – До самого последнего момента я надеялся, что ты обнимешь меня просто так. Без боли. Без приказов. Без других мужчин в моей постели. Но этого никогда не было. И никогда не будет.
– Хёнджин, стой! – закричал Хан, падая на колени. – Прости нас! Пожалуйста, просто спустись! Мы уйдем, мы все уедем, если ты хочешь! Только не делай этого!
– Слишком поздно для «прости», Хан-и, – Хёнджин поднял руки, словно собирался обнять весь этот жестокий мир. – Вы забрали у меня всё. Мое тело, мою гордость, мою молодость. У меня не осталось ничего, кроме этого последнего выбора. И этот выбор — мой.
Он посмотрел на ночное небо. Звезды казались такими близкими и холодными.
– Вы всегда хотели, чтобы я был идеальной вещью, – голос Хёнджина стал пугающе спокойным. – Теперь смотрите. Вещь ломается окончательно.
– НЕТ! – взревел Минхо, бросаясь к стене дома, словно надеясь взлететь на крышу.
Хёнджин в последний раз посмотрел на них. На их искаженные лица, на их страх, который теперь был их единственным наказанием. Он не чувствовал ненависти. Только бесконечную, ледяную усталость.
– Теперь я свободен, – прошептал он.
Хёнджин закрыл глаза и просто позволил телу завалиться назад.
Первое мгновение было странным — чувство невесомости, о котором он мечтал всю жизнь. Ветер больше не бил его, он подхватил его, словно невидимые крылья. Хёнджин не кричал. Он чувствовал, как из его легких выходит последний вдох, полный ночного прохладного воздуха.
Внизу раздался многоголосый крик, полный такой боли, которую он испытывал каждый день в течение многих лет. Теперь была их очередь чувствовать, как рвется душа.
Время замедлилось. Хёнджин видел, как мимо пролетают освещенные окна особняка. В одном из них он заметил свое отражение в стекле — бледное, тонкое тело, летящее навстречу земле. Он выглядел как падший ангел, у которого наконец-то отобрали цепи.
Удар был мгновенным.
Тишина накрыла двор.
Минхо первым добежал до тела. Он рухнул на колени, боясь прикоснуться к тому, что еще минуту назад было его сыном. Хёнджин лежал на асфальте, его длинные волосы разметались вокруг головы, словно нимб. Его глаза были полуоткрыты, но в них больше не было страха. В них была пустота, которую Минхо так старательно взращивал все эти годы.
– Хёнджин... Хёнджин-и... – Минхо дрожащими руками коснулся щеки сына. Она еще была теплой. – Малыш, вставай. Пожалуйста. Это просто плохой сон. Я... я сейчас принесу твою любимую еду. Мы пойдем гулять...
Он зарыдал — страшно, в голос, прижимая окровавленное тело к своей дорогой шелковой рубашке. Он качался из стороны в сторону, бормоча бессвязные извинения, но Хёнджин его уже не слышал.
Чан стоял поодаль, закрыв лицо руками. Его трясло в лихорадке. Он понимал, что с этого момента его жизнь превратилась в пепел. Каждый раз, когда он будет закрывать глаза, он будет видеть Хёнджина на краю крыши.
Чанбин ударил кулаком в стену дома, ломая кости, но не чувствуя боли. Его «сила» оказалась бесполезной против хрупкого мальчика, который просто решил уйти.
Хан Джисон сидел на земле, уставившись в одну точку. Он механически повторял имя Хёнджина, снова и снова, пока его голос не превратился в бессмысленный шепот.
Особняк, который раньше был крепостью их порока, теперь стал их общей могилой. Стены, видевшие столько боли, теперь молчали, храня тайну их окончательного поражения.
Минхо поднял голову к небу, туда, где только что стоял его сын.
– Я никогда тебя не отпущу... – прохрипел он, впиваясь пальцами в холодную кожу Хёнджина.
Но он лгал сам себе. Хёнджин ушел. Он выскользнул из их жадных рук, оставив им только свою оболочку и вечное, незаживающее клеймо вины в сердцах.
Над городом начал подниматься рассвет, окрашивая небо в нежно-розовый цвет — цвет, который Хёнджин всегда любил больше всего. Но для четверых мужчин, оставшихся во дворе, солнце больше никогда не взойдет. Они остались в вечной ночи, которую сами же и создали, запертые в клетке своих воспоминаний о мальчике, который предпочел смерть их любви.
Хёнджин был прав. Его уход разрушил их. Без него они стали просто тенями, блуждающими по пустому дому, где в каждом углу всё еще слышался его тихий плач и запах его страха. Но теперь к этим звукам добавилось еще кое-что — свист ветра на крыше и тихий, едва уловимый шепот:
– Теперь я свободен.
И этот шепот будет преследовать их до последнего вздоха, напоминая о том, что настоящую душу нельзя купить, нельзя присвоить и нельзя удержать силой. Она всегда найдет путь к свету, даже если этот путь лежит через бездну.